Нейронная одержимость

— Ну да, ну да. В тени, — ровно отвечает Армод, но даже в его мертвенном голосе можно расслышать непонятное мне веселье. — Но твои слова мудры, Уар, и мы не будем сдувать золу с углей конфликта. Преломите с нами хлеб земной и расскажите, чего вы ищете.

На столе появляется нехитрая трапеза. Хлеб (чёрствый) и пиво (кисловатое). Банда Армода рассаживается за столом, и я начинаю понимать, почему батя Хели поименовал их ковеном. Одинаковые взгляды с фанатичным блеском. Не говорят без команды. Не желают «обсуждать мирское».

Опять же — от одного вида трона у меня чешутся ладони, то есть вбитый в мозжечок опыт Адриана приказывает валить немедленно. Что за чертовщина тут происходит?

— Мы ищем знаний, владыка, о старых символах.

— Они тут есть, — глубокомысленно выдавливает Армод, а кто-то справа орёт:

— За знания!

Мы выпиваем, и я понимаю — местная бражка заметно крепче той, что я пил на уровне земли. Оставляю зарубку — «пить поменьше», но не успеваю её обдумать. Потому что следом летит очередной вопрос Армода, и снова нужно пить.

— А кто твои друзья, мудрый Уар?

— А это Адриан, пугающий даже бесов Пургатории!

— Это как же?

— А спросите его, — бурчит Ира, поклёвывая носом. — Он вылечил одержимую, чей бес захотел и его схарчать. Да только умудрился как-то его загнать на плааааашку, — зевает — памяти.

— Выпьем же за Адриана, который унасекомил проклятого Каллиника! — ревёт Фил, плюнув на всяческую конспирацию. Я хочу его прервать, но при попытке встать ощущаю вату, забившую конечности и понимаю: вся наша троица чертовски напилась.

— Уррааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа! — гремит стол, и мы пьём.

Мы выпиваем за меня, за Уара, за прекрасных дам и за хозяина зала. Затем пьём за Комнинов и за Балагуровых, даже поём хором пару каких-то песен из числа тех, что помнил Адриан. Про широкую реку, узкие теснины и проклятые верховья рек. Последний тост, за знания, льётся на стол и я откровенно клюю носом.

Затихающий разговор меня не беспокоит (хотя ладони продолжают мучительно чесаться), и в себя я прихожу лишь от ощущения острой боли под челюстью. Нащупываю пустое гнездо и понимаю — нас облопошили, как последних придурков.

Хмель уходит быстро, хоть и не до конца. Вскакиваю куда увереннее, чем раньше, и вижу Горына, с вороватым видом зажимающим в руке плашку памяти. Ах ты ж скотина!

— Отдай память, — прищуриваю глаза я и нащупываю на поясе пистолет.