Дайте шанс! Том 1 и Том 2

Мне невольно представляется тухлое лицо Илонки, так сильно переживавшей о празднике своего суженого.

– Еще и Скориков сидит с кислой миной целый вечер, – будто услышав мои мысли, уточняет Карлицкий. – Он-то думал, скверна даст ему какую-нибудь стихию, а дала типа твоей иллюзии. Что-то наподобие живописца.

– Чего?! – вмиг оживляюсь, переходя на крик.

– Ну, живописца. Теперь он картины рисовать может. Художник, блин.

– Да я не про это! Откуда ты знаешь о моей способности создавать иллюзии? Я же тебе не говорил!

– Ты не говорил.

У тебя вечные секреты. Илона сказала. Пыталась успокоить Скорикова и при всех сказала.

Бл*дь, ну что за дура!

– Кстати, за Тарасова не переживай, – продолжает Карлицкий, – он сегодня адекватный. У него и настроение хорошее. Почти не пьет, со всеми разговаривает нормально. Ты вообще скоро? А то сидеть одна скукота.

– Уже на подъезде. Скоро буду, – напоследок говорю, сбрасываю номер и от злости на сестру едва не бью смартфон о подлокотник.

Тарасов, значит, с хорошим настроением… Ну-ну… Сейчас я ему настроение подпорчу.

Заодно развею тухляк. Илонка зря переживет. Вечер удастся на все сто. Как по мне, и ей врезать не мешает. Чтобы меньше болтала. Благодаря этой дуре на иллюзию уже не стоит рассчитывать. Остается полагаться только на кулаки. Впрочем, по большому счету я и до этого лишь на них рассчитывал.

В преддверии драки меня охватывает уже ставшее привычным за годы жизни в интернате нервное возбуждение. Это нечто необычное. Появляется неописуемое желание разбить в кровь морду очередного гондона.

И в то же время появляется страх быть побитым самому. Сидишь в инвалидном кресле, ждешь, понемногу посыкиваешь и гадаешь: я его или он меня.

Но вот начинается драка, и страх теряется. О нем уже не вспоминаешь. Пытаешься ухватить гондона и долбишь его, долбишь, долбишь. А он долбит в ответ. И вот он сваливается первым. Победа. Если сильно довел, падаешь с инвалидного кресла на него сверху и снова долбишь, пока окончательно не вырубится. И тогда наступает истинная радость.

Я смог. Я показал гондону, кто он есть и где его место.

Когда проигрывал, меня скидывали с инвалидного кресла и начинали забивать ногами, да так, что я не мог ничего сделать, кроме как съежиться в позе эмбриона и прикрыться руками. В этот момент страх возвращался. Он животный, до дрожи, до панического ужаса. Это страх перед будущим. Я боялся превратиться после побоев в овощ, не способный больше не то что постоять за себя, донести до рта ложку.