Кодекс Инквизитора. Книга I

Я даже выделила отдельный канал связи, между Василисой и артефактом, чтобы в голове не возникало брожения.

Участвовать в дебатах двух альтернативно одарённых охоты не было. Меня манили дальние дали. Хотелось движения. Приключений. Жизнь в клетке не моё, даже если клетка золотая. Оттого я здесь, в Нави, а дебет с кредитом пусть сводят те, кому это по душе.

Не стану отрицать, тяга к сумасбродным поступкам приводит к дурным последствиям, но ничего с собой поделать не могу. Если в поле зрения маячит мышеловка, я не задумываясь сую в неё любопытный нос.

И ладно, если бы за халявным сыром лезла. Так нет же, всё ради спортивного интереса. Один вопрос крутится на языке: что на этот раз, ударит больно или хребет переломает?

Деревянный терем показался неожиданно, будто из земли вырос. Вот вам и первый звоночек.

— Стоит в поле теремок-теремок. Он не низок, не высок, не высок. Кто, кто в теремочке живёт? — прошептала я в мгновение севшим голосом.

На пряничный домик не похож, избушку на курьих ножках не напоминает, будто на памятник древнерусского зодчества смотрю.

Мрачноват слегка, а так ничего, резные наличники, откосы, ставенки, витражи в оконцах. Резьба странная — всё висельники да утопленники, а нет, вон и девы-красавицы на кострах горят. Работа резчика столь искусна, что глаз не оторвать. А как тут оторвёшь, когда на тебя взирают жалостно. Руки тянут. Рты разевают в безмолвном крике. Шепчут слова молитв беззвучно. Верёвки стягивают шеи, тяжёлые камни тащат на дно, огонь пожирает нагие тела, матери вырезают из утроб кривыми серпами нерождённых чад. Не по душе мне такое творчество, но о вкусах не спорят.

— Вижу, не по нраву тебе моё скромное жилище, княжна Ольга?

Немалых трудов стоило, чтобы не вздрогнуть всем телом. Лицо сохранила, а трусы высохнут, кровь-то горячая.

— Мне больше минимализм по вкусу. Сюжет чересчур перенасыщен деталями. Вот если бы тех красавиц с вертела снять да заместо их куст жимолости воткнуть, было бы в самый раз. Слишком много человеческих фигур, а растительному орнаменту места не нашлось.

— Рано им ещё. Не прожарились как следует. Вот лет через пятьсот отпущу. Грехов на них — что на шелудивой собаке корост.

— А ты, стало быть, решаешь, кого карать, а кого миловать? — высоко вздёрнув подбородок, уверенно посмотрела в иссиня-чёрные глаза двухметровой красавицы.

Или трёхметровой, а может, пяти? Громадная фигура женщины неопределённого возраста нависла надо мной, будто скала. В руке появился серп, сотканный из лунного света.