Карлег

Тот на прощанье брезгливо фыркнул, недомерки, быстро кланяясь, будто заводные болванчики, тут же протянули какой-то узелок, видимо, скромное подношение. Лестница сложилась за вторым телохранителем, закрылся люк, аппарат издал гулкий свист, крылья двинулись, меняя форму, так, будто металл обшивки был настоящей кожей, под которой скрывались механические суставы. Завыли цилиндры, похожие на турбины.

- Карлик, - вновь прошептал Мишган, уставившись на свои руки. Пальцы слишком длинные, с очень крупными узлами суставов, даже на вид красными и воспаленными.

Ногтей не имелось, судя по всему они давно выпали, оставив после себя мягкие засросшие лунки, из-за чего ладони казались принадлежащими скорее лемуру нежели человеку. При каждом движении суставы покалывала боль, переносимая, однако кусачая.

Волна теплого воздуха разошлась от самолета, взлетающего “подскоком”, так, словно поначалу крылья подняли машину резким взмахом, а затем уже турбины подхватили довольно массивный аппарат.

Самолет сделал круг и ушел в сторону жгучего солнца, превратился в темное пятнышко, исчез.

- Вставай, - приказал один из недомерков. Точнее вымолвил он совершенно иное слово, что-то вроде “Thứcdậy”, произнесенное на японский манер, с непередаваемым шипением и одновременно очень жесткими согласными. Но Михаил точно знал, что слово это значит именно “встань” в повелительном наклонении, как приказ.

- Вставай, иди. Бесполезный дурак, - “Хохолок” подумал и добавил с кривой, оскорбительной ухмылкой.

- Карлег!

- Я не карлик, - пробормотал Михаил. Сознание отказывалось воспринимать происходящее целиком, как данность и неизбежную реальность. Хотелось то ли бежать куда глаза глядят, до края этого мира и еще дальше, то упасть обратно в теплую грязь, свернуться клубком и звать маму.

Судя по недоуменным взглядам, сказал он это по-русски, оставшись непонятым.

- Điên, - пожал плечами кто-то из… односельчан? Память с неуместной услужливостью подсказала: это значит “сумасшедший”, скорее “даже что-то наподобие “дурачок деревенский”.

- Карлег, - отозвались сразу двое, корча снисходительные рожи. Михаил, как опытный в прошлом школьник, понял, что с этой минуты здесь (чем бы это “здесь” ни было) у него появилось прозвище, от которого уже не отвязаться.

- Вставай! - приказал “Хохолок”, на его лице читалось пренебрежение как у “плантатора”, только градусом послабее.