Дайте мне меч, и я переверну мир! Том 1

Аж, в глазах на миг потемнело, а потом вспышка света и в ушах как загремит: «Дарую силу от белого лика своего!»

Я поморгал, пытаясь прийти в себя.

Народ в трактире никаких голосов, видимо, не слышал. А услышать что-то от меня, уже было так невтерпеж, что у некоторых начинали чесаться кулаки.

Я взял и неожиданно для самого себя затянул – не для всей этой праздной толпы, а ради друга, сосредоточившись на похожем на него субъекте.

Живет моя отрада

В высоком терему.

А в терем тот высокий

Нет входа никому…

Народ удивленно зашептался.

Однако, на: «была бы только ночка, да ночка потемней», мужики в трактире понимающе ухмыльнулись и приняли песню, как родную, в конце, некоторые даже стали подпевать.

– А теперь про русалку! – выкрикнул кто-то.

Про русалку мне лезла в голову только слащавая песенка про любофф дельфина и русалки. Её петь в приличном обществе – себя не уважать.

– Не, ребята, не пойдет, ща будет рок! – вошел я во вкус.

И понеслось-понеслось. Я как дал им жару припоминая излюбленный мной репертуар «Короля и шута»:

Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу,

Я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу!

Множество историй, коль желаешь, расскажу,

Коль желаешь, расскажу, коль желаешь, расскажу!

А дальше покатилось, поехало: «Ели мясо мужики, пивом запевали», «Охотник, охотник, охотник!».

Репертуар публике пришелся по вкусу, особенно мужикам. Они яростно подпевали, гремели кружками, а вот дамы, хоть и не много их было, слегка смущались и глазки свои опускали краснея.

Надо было и для них чего-то сбацать.

А кого всегда любили дамы? Конечно, Мишу Боярского! Вот я и припомнил его сладенькую песенку из «Гардемаринов…»:

В мой старый сад, ланфрен-ланфра, лети, моя голубка.

Там сны висят, ланфрен-ланфра, на всех ветвях, голубка…

Завываю я, значит, эту чушь романтичную и наблюдаю странную вещь. Поплыл рыжий парнишка, нехорошо поплыл, противоестественно.

Пялится на меня так, что руки чешутся его смазливую мордаху начистить. Глазенки слёзками заполнились, фу, прям противно глядеть.

Я от него поскорее отвернулся, чтоб это потом не спроецировать на Фила, да и опасаясь, что стошнит. А всё равно этот мерзкий взгляд, как у девчонки, чувствую затылком. Ну всё, думаю, ща я тебе, гомосек вонючий, устрою.

Поворачиваюсь и как завою: «Разбежавшись, прыгнуть со скалы!».