Рысюхин, давайте - за жизнь!

С другой стороны, тогда бы кто-то из работников наверняка проболтался. Ладно, что толку впустую сожалеть о сделанном, всё равно назад уже не отыграешь.

Через неделю, едва я успел озаботиться подарками для всех близких, началась зачётная сессия, и я думать забыл о всякого рода переживаниях. Вроде как и в семестре учился без откровенной лени, и не прогуливал занятия, и все защиты старался провести вовремя, но пару «хвостов» и у меня нашлось, а «автоматом» получил зачёт только по практикуму магического развития.

Сильнее всего понервничать довелось на зачёте по изящным искусствам. Преподаватель долго смотрела на мой рисунок (да, для зачёта она выбрала именно этот вид искусств из всех), после чего вздохнула и сказала:

– Да, старание и усердие видны, благодаря им смогли неплохо освоить ремесленные навыки нанесения изображений. Но именно ремесленные, не художественные, увы. Был бы это экзамен, больше чем «удовлетворительно» я, при всём своём положительном отношении и уважении к вашим успехам в других искусствах, поставить бы не смогла.

Однако для зачёта и этого достаточно.

Ну и ладно, а мне больше ничего и не надо! Под занавес зачёта прибежал взволнованный прошлогодний преподаватель математики. Обрадовался, что я ещё здесь и начал возбуждённо нарезать круги около меня. Оказалось, что он послал-таки статью в математический журнал, где была напечатана теорема, что я по дедовой подсказке и своей неосторожности использовал на экзамене. И вот эта статья вышла в последнем номере журнала за этот год! Правда, тут математик смутился:

– Видите ли, Юра… Редакция, совершенно самовольно, присвоила вашему варианту доказательства название «доказательство Кажановского[2]-Рысюхина»! Хотя в тексте я упоминал только ваше имя – вот, у меня и копии письма есть!

– Успокойтесь, богов ради! Я на вас совершенно не обижаюсь и ни в коем случае не в претензии! В конце концов, если бы я сам, лично написал эту статью – её, скорее всего, не то, что печатать – читать бы не стали.

А через годик метод бы опубликовал кто-то другой.

Немного успокоенный, но всё ещё обуреваемый противоречивыми чувствами – гордостью и смущением, математик убежал нести благую весть дальше, а я, наконец, расслабился – все зачёты получены без хвостов, сессия, конечно, ещё впереди, но сейчас-то – можно жить! Но расслабление было недолгим – на входе в общежитие меня перехватил посыльный с приказом явиться к ректору.

Николай Петрович был доволен и благодушен.