Наследник

Трезво оценивая свои силы, одевать ее он не стал, а просто завалился (на нее же) боком.

— Полежи пока так, скоро оклемаешься.

Порозовевший, и вроде как даже помолодевший травник без особой натуги приподнял обессилевшее тело, устраивая его поудобнее. Затем вытряхнул из рюкзака небольшую фляжку, в три глотка ее опустошил, а торбочку хозяйственно свернул и подсунул под голову пациента, обеспечивая тем самым ему дополнительный комфорт. Сел рядом, вздохнул. Минут пять помолчал. А потом заговорил, вбивая гвозди своих слов в податливый разум слушателя:

— Все, спина в порядке.

Да и остальное поправил, что было. Сто лет не обещаю, но еще четыре десятка протянешь точно… Если сам дурить не будешь.

Дед помолчал, затем удивительно плавно поднялся. И как-то разом стало заметно, что на его лице полыхает багрянцем нездоровый румянец, а зрачки расширены так, что и белка почти не видно!.. Аккуратно снял свою ветровку, укрыв расплывшегося медузой по земле Георгия, положил рядом с ним непонятно откуда взявшийся конверт, и, чуть-чуть помедлив, шагнул в дьявольскую плешь.

— Если что, вон там все объяснения и инструкции. Помни наш договор. Нарушишь — за собой утяну!..

Попытавшись сказать ну хоть что-нибудь в ответ, мужчина еле-еле дернулся, тихо вздохнул и сонно засопел — на что-то более громкое и заметное просто не было сил. А сухопарая фигура травника отвернулась, добралась до середины мертвой полянки, неспешно улеглась на спину и застыла.

***

На душе у Виктора было легко и свободно: все дела сделаны и долгов более нет.

Разве что иногда чуток пощипывала совесть, напоминая о том, сколько забот и неприятных хлопот свалится на его последнего «пациента».

«С другой стороны, завещание на его имя поможет Георгию меня простить. Может, даже и дом продавать не будет. Библиотеку вот только жалко, столько собирал…».

Мысли катились лениво и грузно, дыхание замедлялось, перед глазами крутились непонятные вспышки черного и белого, все ближе был сон, и уже ощущалась та самая хмарь. Ненавистная, давящая и такая непреодолимая!.

. Еще ближе, еще сильнее — и закутавшись в собственную волю, питаясь надеждой и страстью, он начал давить. Продираясь сквозь вязкие тенета, выжигая их собственной жизнью и болью, он уходил все дальше и глубже в неподатливую преграду, теряя частицы себя и уже не думая о возвращении. Мимоходом на задворках сознания пронеслась картинка собственного тела, подергивающегося в судорогах агонии — но все заслонил слабый отблеск близких чувств.