Наследник

Не раз и не два доносили правителю, что наследник не по годам разумен да серьезен, про высокомерие его к сверстникам да сродственникам (Захарьевы на то особо жаловались), про необычайные, чуть ли невозможные для отрока его лет успехи в науках разных. Шептали ему о странностях старшего из царевичей, а между собой более всего обсуждали, что дескать, дюже он властен для своих-то нежных лет… А он смотрел на него, до ужаса напоминающего ликом своим покойную лебедушку-Настеньку, и вспоминал себя. Когда отравили мать его, государыню Елену Глинскую, ему ведь тоже было всего восемь лет, а братцу Юрию и того менее.

Во время своего сиротства ему с братом пришлось испытать на себе и пренебрежение бояр-«опекунов», и обидные унижения, и даже голод с холодом — а его Митеньке довелось еще до своего восьмилетия побывать на смертном одре, и только чудом божиим выздороветь. Вот и получается, что и у отца, и у сына детство кончилось одинаково быстро…

— Батюшка?..

Очнувшись от тяжких дум-воспоминаний, обильно перевитых застарелыми обидами да болью и злобой, государь с удивлением ощутил прохладные руки на своих висках — и то, как разом полегчало, и в голове, и на душе.

— От непоседа! Доели уже?

— Да, батюшка. Позволь просьбишку малую?

— Ну-ка, ну-ка?

— Хочу видеться и играть с младшими, не спрашивая ничьего дозволения!

— Так кто ж тебе запрещает? Играй.

— Боярыня Воротынская не дает. Говорит, что нечего мне делать на женской половине терема без твоего дозволу. И Федю с Дуней мне не выводят.

Только на воскресных заутренях их и вижу!

Царь недовольно шевельнул бровью (действительно, непорядок!) и глянул на постельничего. Тот в ответ лишь молча поклонился — мол, устрою все в лучшем виде.

— Еще что?

— Позволь, батюшка, самому брать книги в твоей либерее.

— Хм? А что, печатник[16]Висковатов плохо выбирает? Впрочем, будь по твоему — мне уже все уши прожужали, как ты читать любишь.

Под выразительным взглядом старшего брата, средний разом подскочил, готовый вот прям сейчас бежать и веселиться.

Царственный отец поцеловал в макушку одного, не забыв слегка насмешливо подергать за длинные черные пряди, потом оттер у второго со щеки след гречневой каши, в эту же щечку и поцеловав. Взъерошил обоим волосы, легонько перекрестил и отвернулся, отпуская. Отроки почтительно поклонились, быстро покинули родительские покои, еще быстрее миновали стражу у дверей Приемной комнаты, и…

— Давай наперегонки, кто первый до крыльца? Ми-ить?

— А давай!..