Лес на Той Стороне

— Все она…

Два последних года выдались очень тяжелыми: хлеба едва хватало до Коляды, дальше спасали только дичь и рыба. Сколько-то зерна удавалось купить на юге, но трудно приходилось всем. Весной стало легче — помогали прокормиться дикие травы. Даже княжеские дети узнали вкус печеных корневищ камыша и рогоза, похлебок из сныти, подорожника, борщевика, спорыша и других зелий, хлеба из болотного белокрыльника. Из ила лесных озер вилами вытаскивали его толстые корневища, промывали, сушили на солнце или на печках, мололи, несколько раз заливали муку горячей водой, чтобы удалить горечь.

Мучнистые корни белокрыльника, желтой кубышки, белой кувшинки заменили рожь и пшеницу. В горшках варились стебли, листья, корни — клевер и щавель, лук и козлобородник, крапива и лебеда, лопух и папоротник, скрипун-трава и дедовник, хвощ, ряска, пастушья сумка и звездчатка-мокрица, молодые побеги ракиты и сосны — оказалось, что есть можно все, если знать как. Как говорится, не то беда, когда во ржи лебеда, а то две беды, когда ни ржи, ни лебеды.

И вот когда зима наконец осталась позади и все живое воспрянуло, потянувшись навстречу жизни, эту новую жизнь роду смолянских князей придется начать с погребения…

Весь день занимались разделкой туш и засолкой мяса — никакая причина не могла бы заставить людей сейчас бросить еду, — и выехали под вечер. Плыли вниз по Днепру, свежий ветер позволил поставить паруса и помогал течению, так что ладьи неслись, как белые лебеди по небу.

Только никто этой быстроте не радовался. С одной стороны, всем хотелось оказаться поскорее в городе, а с другой — страшно было увидеть его осиротевшим, и к завершению пути никто особо не стремился. Грести пока не требовалось, усталые отроки спали сидя, привалившись один к другому.

Зимобор тоже устал, но заснуть не мог, хоть Чудила и предлагал ему местечко у кормы, где даже можно было прилечь. Он только смотрел, как проплывают мимо черные берега, неразличимые леса, как блестит вода под луной, словно дорога, вымощенная чистым серебром.

В свершившееся несчастье не верилось. Зимобор ловил себя на ощущении, что не хочет окончания этого путешествия,  не хочет видеть дом, в котором больше нет отца. Он привык разъезжать по городкам и весям, когда с ближней дружиной, когда с Буяром или кем-то из нарочитых мужей, и всегда с удовольствием возвращался домой, зная, что отец с нетерпением ждет их, что у него готова и еда, и баня.