Лес на Той Стороне

Как она уезжала с берегов Оки, охваченных войной, — то была отдельная песня…

Через семь лет юная вдова, как позволяет обычай, снова уравнялась в правах с девицами: с облегчением сбросив ненавистный синий платок, она, как и прежде, блистала на девичьих гуляньях своей роскошной косой. В руку толщиной и почти до колен длиной, «как у вилы», светлая, почти как серебро, она лишь чуть-чуть отливала мягким золотистым блеском. Избрана поражала всех гостей, и даже за морем, благодаря болтливости торговых гостей, шла слава о ее красоте, уме, истинно княжеском достоинстве.

К ней не однажды сватались, двое князей из низовий Днепра нарочно для этого приезжали в Смолянск, но выходить замуж снова Избрана не хотела. Никто не знал, чего она дожидается и почему пренебрегает возможностью снова стать княгиней, занять место, для которого рождена и воспитана.

И только теперь, замечая в глазах сестры некое тревожное ожидание, подавляемое волнение, Зимобор понял, чего же она дожидалась. И поразился собственной слепоте и глупости.

— Мира теперь не ждите! — уверенно пророчил Секач, загребая ложкой из котла куски вареной рыбы. — Княгиня-то верно говорит: многие ее детей на княжении увидеть хотят! Княгиня-то Дубравка знатного корня, не какая-нибудь девка! Вот сами увидите, что вече закричит! Предложи им сейчас кого другого — смуты не миновать!

Кормилец младшего княжича заслужил свое прозвище:  мощный, с выпирающими на груди и плечах мускулами, с маленькими глазками под низким лбом, он носил ожерелье из кабаньих клыков, зимой и летом не расставался с накидкой из кабаньей шкуры, и говорили, что он знает древние таинства, позволяющие удачливому охотнику забрать себе всю силу убитого зверя.

Секач был незаменим в таких делах, где нужны сила, ярость и напор, правда, болтали, что и умом он недалеко ушел от лесного кабана. Зимобор понимал, что если дело дойдет до прямого столкновения, Секач будет опасен, как разъяренный вепрь.

— Вече еще не созывали, а ты уже кричишь! — с неудовольствием отвечал воеводе Достоян, один из десятских Зимоборовой ближней дружины[7].

— Сам ты и есть первый смутьян! Будто мы не знаем, что ты хочешь теперь Буяра на стол посадить! Кабы была на то воля богов, то княгиня первой бы сына родила. А теперь Зимобор — старший, ему все и отойдет. И ты эти разговоры не заводи, не смущай дружину.

— А ты мне не указывай! — грубо отозвался Секач. — Я здесь тоже не холоп, свой голос имею. Кого хочу, того и закричу.