Тебе не поймать меня

– Почему я не в своих апартаментах? Что происходит?

– Леди Изабелла, вы были без сознания почти пять дней, – ровно начал говорить Оскар. А стал он рядом со своим другом и руку на плечо положил. Удерживая? Успокаивая?

– Барон Эрттон, я сам в состоянии объяснить леди сложившуюся ситуацию!

– Продолжайте, прошу вас, – мило потупив глазки пролепетала я. – Неизвестность пугает!

Если граф хоть еще что-нибудь скажет, я не посмотрю на присутствие посторонних! Я его застрелю! Зуб даю, пистолет под подушкой, а стрелять я уже умею! Нет, прибью подушкой! Чтоб наверняка!

– Мы уже обсуждали эту тему, граф, – посильнее сжав плечо, ответил блондин.

– Сожалею, но у нас для вас плохие новости, леди.

Кто их учил так с женщинами разговаривать? Я сразу же вообразила тысячу страшных вещей, которые могли произойти. Сердце загрохотало, сбиваясь с ритма.

– Белла! Милая! Наконец-то! – в распахнутой настежь двери появилась Лаура. В строгом траурном платье…

– Отец… – голос казался чужим, неживым, хриплым.

Сестра молча кивнула.

На щеках – дорожки слез.

Прежде, чем сознание вновь покинуло меня, услышала отчаянный рык:

– Доктора! Демоны вас раздери!

***

Я пробыла в забытье еще несколько дней. Иногда я словно просыпалась и видела сидящую в кресле Лауру с книгой или Стеллу. Чаще всего в комнатеошивалсямаг, которого не могли выгнать ни эмоциональное шипение сестер, ни логические доводы барона Эрттона. Или это все мне пригрезилось?

Едва оправилась от нервной болезни, как назвал мое состояние семейный доктор Роббинсонов, я решила навестить могилу отца.

Похороны, поминки, чтение завещания прошли без моего участия. Но не попрощаться с ним я не могла. Хоть так.

И вот я стою над небольшим зеленым холмиком. И не могу плакать.

Небо пронзительно голубое. Чистое и безоблачное. Ветер играет в кронах вековых деревьев, напевая о вечном покое и мире.

Я хотела, чтобы он умер. Очень. Но… Сейчас в душе не было ни ненависти, ни облегчения. Жалость. Утрата. Его больше не будет рядом.

Сожаление, что мой отец так бездарно прожил свою жизнь. Теперь я понимала: жизнь моего отца – только его выбор. У меня своя. И я должна ее прожить достойно. Какие бы не случались трудности. Почему? Ну почему такая простая, банальная в своей примитивности мысль дошла до меня сейчас, а не несколькими днями раньше?

На кладбище всегда так: суета повседневной жизни отступает, по-новому смотришь на важные или не очень дела. Многие называют это чувство умиротворением.