Правда выше солнца

Они с отцом перекрывают тростником кровлю после урагана, ходят вдвоём по скату крыши, и сверху всё кажется таким маленьким. Вот Акрион, двенадцатилетний, с матерью идёт на рынок. Сердится, что придётся таскать покупки по жаре, дуется. А мать знай покрикивает: Такис заболел, кто ещё поможет, не отлынивай, лодырь. Вот Акриону десять, и впервые Киликий берёт его в театр. Ставят «Прометея». Отца приковывают к деревянной скале. Он кричит о том, сколько добра сделал для людей: дал им разум и слова, научил понимать тайные знаки и прорицания, надоумил, как лечить больных и как укрываться от непогоды.

Акрион плачет, жалея отца, жалея бедного Прометея, а после спектакля решает, что хочет быть актёром. Вот ему девять, и он ранит ногу, упав с повозки на камень – шрам под коленкой остался до сих пор. Вот ему...

Акрион вздрогнул.

Порой бывает так: прозвучит случайное слово, сложится узор из листьев, повеет аромат, и будто бы луч света падает на дно памяти. Оживляет миг детства, казалось, прочно забытый. Сейчас не одинокий луч осветил память Акриона, а огромное, яркое солнце.

Обожгло, ослепило. Развеяло темноту, за многие годы ставшую привычной.

И он прозрел.

…Вот ему семь. Отец, царь Ликандр, берет его на руки и сажает перед собой на лошадь. Вокруг кричат люди, забрасывают царя цветами. Акрион тянется ручонками к рукояти меча на отцовском боку.

Вот ему шесть, и отец учит его стрелять из лука, впервые взяв на охоту. Тетива твёрдая, как железный прут, и, кажется, никто не сможет натянуть её. Но Ликандр кладёт огромную ладонь поверх пальцев Акриона, и лук сгибается, послушный царской силе.

Вот ему пять. Отец подбрасывает его в воздух и ловит, подбрасывает и ловит, а маленький Акрион визжит от ужаса и восторга. Ликандр смеётся, громко, щедро, и борода его черна, без единого седого волоска...

Акрион плакал – под маской, неслышно и невидимо для мира вокруг. Он вспомнил. Всё, до самой последней малости. Как только мог забыть, как не вспоминал все эти годы?! О мой царь, о мой горький поверженный царь, как оплачу тебя? Что скажу я над телом твоим?

Слепой от слез, он побрёл по опустевшей орхестре обратно в скену.

Маска полетела в угол, туда же отправились котурны. Акрион опустился на сундук, съёжился, уткнулся лбом в ладони. Память донимала его, как воспалённая рана. Дворец. Тронный зал, и коридоры, и роспись на стенах. Его собственная кроватка из дорогого дерева. Лицо отца, широкое, смуглое, длинные волосы, схваченные диадемой. Его смех, большие белые зубы.