Волки

Бергей ещё не дошёл до той черты, за которой воровство у своих ради спасения собственной шкуры уже не вызывало никаких угрызений совести.

Рванул он налегке, не подумав о том, что в результате дорога выйдет дольше. Так и получилось. До Сармизегетузы ещё далеко, а Бергей от голода и усталости уже еле волочил ноги.

Зима торопилась занять место осени, ночи становились все холоднее. Снег в этом году выпал рано. Из тёплых вещей у Бергея имелась меховая безрукавка, которую выдал ему Тзир, но много ли в ней толку, если он всю ночь просидел на снегу почти без штанов и босиком?

Всю ночь? Он не помнил.

Вообще не помнил ровным счётом ничего с прошлого вечера. А заночевать он собирался в доме. Наломал лапника для устройства постели, развёл огонь. Бергей даже нашёл кремень, кресало и сухой трут в каком-то уцелевшем горшке. Правда, они не понадобились — у юноши имелись свои. А также хороший нож. Все же сбежал от Тзира он не совсем с пустыми руками.

Бергей распустил подол рубахи на нитки, сплёл петлю и смастерил ловушку, в надежде приманить на гроздь рябины пернатую живность.

В первый день никого так и не поймал. Во второй повезло — попался глупый рябчик.

Первую ночь он провёл в доме. Она прошла без происшествий. Что же выбросило его наружу в следующую?

Бергей потерял счёт дням, но сразу понял, что во вторую ночь будет полнолуние. Небо затянули тучи, луны не видать, однако ощущение близкого полусна появились, едва начало темнеть. За последний год эти предчувствия становились все более отчётливыми.

Медленно, неспешно накатывала боль во всех суставах, мышцы сводили судороги, кожа пылала в горячке. Перед глазами плыли цветные круги. Слух обострился так, что завывание ветра воспринималось, как рёв боевой трубы у самого уха. Движение глаз наказывалось режущей болью. Бергей боялся лишний раз косить ими, смотрел лишь перед собой, при этом вдвое чаще обычного моргал. Шея еле ворочалась.

Сознание то меркло, то пробуждалось вновь. Он не понимал, наяву всё это с ним происходит или во сне, потому и называл такое состояние полусном.

Это началось чуть больше года назад, и повторялось, как он уже убедился, в ночь союза Бендиды и Сабазия. В полнолуние. Но первое время эта странная хворь, если её так можно назвать, была гораздо слабее. Месяц за месяцем она усиливалась. Сначала он помнил всё, что с ним происходило. Напасть переживал дома, в постели, как и любую другую «понятную» болезнь. Видел беспокойство матери.