Волки

— Зря ты, парень, сюда шёл. Лучше бы с Молнией остался.

Бергей сжал зубы, но не ответил.

— Я мало знаю о том, что произошло в Сармизегетузе, но то, что знаю...

Он не договорил. Бергей подождал немного, а потом попросил:

— Расскажи, отец.

Датауз снова вздохнул.

— Римляне месяц вели осаду. Ломали стены таранами, камнемёты подтащили. Бицилис поначалу умело оборонялся, но «красношеие» все же смогли прорваться за Храмовую стену. Наши отступили в Цитадель.

Он замолчал.

— Что было дальше? — прошептал Бергей.

— Дальше.

.. Через несколько дней в Цитадели начался пожар. Причём римляне утверждают, что это наши сами себя подожгли. Все запылало и на Храмовой террасе. Я думаю, Бицилис пытался за стеной огня прорваться из города. Но не смог. Когда римляне ворвались в Цитадель, там не осталось никого живого. Все, кто был, мужчины, женщины и дети, все выпили яд. Чтобы не сдаваться в плен, избегнуть насилия и рабства. Так говорят римляне, я сам не видел.

Бергей побледнел.

— Я не верю...

— У меня нет причин лгать тебе, — сочувственно сказал Датауз.

— Значит... все мертвы...

— Да, парень. Крепись. Из Сармизегетузы никто не вышел живым.

Бергей спрятал лицо в ладонях. Бития вопросительно взглянула на мужа, тот поджал губы и коротко мотнул головой.

Больше Датауз юношу расспросами не донимал. Вечером вернулись односельчане старика, и он рассказал им про Бергея. Мужики, среди которых не было ни одного молодого, вздыхали, сокрушённо качали головами, обсуждали, что парню делать дальше. Некоторые, ухватившись за его рассказ о Тзире и слухах о том, будто на севере ещё сражаются свободные даки, советовали ему податься туда.

Иные и сами порывались идти с Бергеем. Он слушал отрешённо. Кивал головой, слова бросал неохотно, через силу. Наконец, Датауз призвал оставить парня в покое.

— Не теребите его. Парень до последнего надеялся, а оно вон как вышло... Пусть хоть немного в себя придёт.

На следующее утро Датауз велел Бергею сидеть в землянке и не высовываться. Юноша послушался и весь день промаялся наедине с чёрными мыслями.

Так он провёл и следующий день, а потом, глядя на возвращающихся с работы измождённых людей, устыдился безделью. Его кормят, а он лежанку давит. Заставить себя помочь соотечественникам на стройке он не мог — все в душе его протестовало против работы на благо ненавистным «красношеим». Однако следовало за добро отплатить добром.

Когда мужчины вновь ушли на работу, он предложил Битии помочь по хозяйству. Она послала его натаскать воды, наколоть дров.