Мост над Прорвой

Нарти улёгся на спину, прямо в воду, выставил руки, готовясь принять тяжесть. Клах, как можно осторожнее опустил поднятый пласт на прежнее место. Совсем ровно моховина не легла, получился бугор, но если со стороны смотреть, не очень и заметно. Клах притоптал моховину с краёв и пролез в укрывище сквозь оставшееся отверстие.

Воды натекло в самый раз, чтобы накрыть лежащие тела. Мешки пристроили у выхода, где было посуше. Нарти уже достал головеху, обмакнул её в воду, и головеха тут же засветилась неживым голубоватым светом.

Клах вытащил хлеб и тонкие полоски вяленого мяса, которые тоже тащил Нарти.

– Ешь.

– Мне не хочется.

– Всё равно ешь. Это в тебе мужская дурь бунтует. Мужчины, когда через Прорву бегут, не едят ничего. А нам – надо. Меня так с души воротит, глаза бы на этот хлеб не смотрели. Но ведь ем. Иначе не дойдём: сам видишь, какая дорога.

– Я что хочу спросить, – проговорил Нарти, старательно разжёвывая жёсткие волокна мяса, – вот ты говоришь, мужчины Прорву за день перейдут. И все это знают, даже малыши.

А я теперь думаю – сказки это. Мы уже два дня идём, а Прорве конца-краю не видать.

– Видать. Завтра дойдём.

– Три дня, а им надо за один. Пусть даже они налегке побегут, всё равно половина не добежит.

– И что? Лучшие добегут. А что много людей гибнет, так ещё никто не отказывался бежать через Прорву. На тот край можно ведь и окольной тропой добраться. На юге есть безопасные проходы, но там люди не ходят. Прежде, говорят, там стада гоняли, а теперь и этого нет. Конечно, некоторые гона не выдержат, но по большому счёту, если бежать через Прорву, крови получается меньше.

Пусть, лучше, слабые во время гона погибнут, чем их свои убьют.

– Не понимаю! Зачем кого-то убивать?

– Ты ещё молодой. А потом увидишь, что во время гона делается, и поймёшь. А если я тебе сейчас всё расскажу, ты не поверишь. Просто не сможешь поверить, как бы ни старался.Вот скажи, ты помнишь своё детство?

Лицо Нарти скривилось.

– Немножко помню, – прошептал он. – Маму помню. Чашку молока… оно такое белое, а какое на вкус – не вспомнить.

– А как тебя выгнали и за что – помнишь?

– Н-не помню… – губы у Нарти тряслись, казалось, молодой охотник сейчас заплачет. – Наверное, я самый плохой.

– Оставь… Этак каждый будет самым плохим. О таких вещах не принято разговаривать, просто потому, что почти никто не помнит своего детства. Вспоминается кое-что по мелочам. А я так и вовсе ничего не помню.

– Тебя разве тоже выгнали?

– Тоже, Нарти, тоже. И всех остальных.