Хроники особого отдела

А поутру, когда эта корка от упавшего на землю лютого мороза начала пузыриться, громкими оружейными выстрелами трескаться и отламываться с хрустальным холодным звоном, под ногами рассыпаясь в прах — глава артели поставил всех пред образа.

Следующей ночью повторно раскололось небо. И женка старшего сына, крепкая, родившая до того трёх сыновей-погодков баба, страшно закричала, забившись в падучей. Спавшая с ней старая знахарка повитуха только охнула и, разведя руками, перекрестила отошедшую душу. Лежащий рядом младенец гукал светлыми пузырями и широко распахнул глаза, когда его в последний раз прислонили к остывающему лбу покойницы.

Холодный ветер страшно гнул вековые ели, а собравшаяся у пахнущей кровью и молоком кровати покойницы семья при свете керосиновых ламп с ужасом смотрела на огромные чёрные очи новорожденной дочери. Из крошечного ротика, обрамлённого белым пушком вокруг красных мягких губ, торчало два зуба...

— Ведьма... — шептала знахарка.

Отец, подчинённый закону Белокриницкого согласия, долго стоял пред образами.

В скиту не нашлось кормилиц.

Спустя пять ден отец сам запихнул в не поблекший за голодные дни ротик рожок и долго смотрел на дочь. На старательно чавкающем лице словно срисован образ отошедшей в светлый Ерий матери…

Через две седмицы Мутовин отвёз дочь в женский скит рядом с Черемшанским Успенским монастырем, что стоял на пустоши близ Хвалынска Саратовской губернии. Поклонившись игуменье, отдал весомый мешочек намытого песка и наказал растить дочь в истинной вере.

Спустя семь лет послушница Ксения, старательно забытая родней в обители, прознала, что скит их разорили да всю семью выслали в неведомые земли далеко за Урал.

В стране закончилась гражданская война, и честная для мира и Веры мать-игуменья, приходившаяся сироте троюродной тёткой, сговорив с собой двух схимниц, съехала от голода в Москву. Там до революции располагалось у Рогожского кладбища женское училище при старообрядческом богословском университете, а ныне школа при Наркомобразе.

Прихватила она с собой и малолетку. Так Ксюша Мутовина и оказалась в Москве.

***

Прожившая всю свою маленькую жизнь в лесах, девочка увидела город впервые. Она не знала конки, а рассмотрев приближение трамвая, дико закричала, приняла за страшного гремящего зверя.

«Дикарка», — звали её те, кто поласковее. «Дура лесная»— все остальные.

Ксюша притом умела читать по-гречески, по-старославянски и разбирала римские буковки, называемые страшным словом «латынь».