Шаг в сторону

Белоснежную, гладкую, с ухоженными ногтями…

Женскую.

– К-как, – голос предательски прыгает, слова застревают в горле девочки. – Как… т-ты…?

– Крис… тина, – выговаривает мать, вяло, будто в полусне или в горячке. – Выйди от… сюда… уходи.

Из-за её спины встаёт женщина. Пугающе красивая, белокожая, с пепельными волосами, вьющимися крупными локонами. Глаза её сверкают красным – и не отражённым пламенем очага.

– Верно, деточка, иди, погуляй, – певуче говорит прекрасная и страшная незнакомка. – Не видишь, мама занята! – и с улыбкой облизывает сочные, удивительно яркие на бледном лице губы…

Меж которых блестят острые, белые клыки.

*****

Взобравшись наверх, Кристина первым делом скинула с плеча штуцер, припала на колено и пристально огляделась: не видать ли где врага, не ковыляет ли по стене беспокойный покойник?.. Но пусто – лишь засохшие листья по углам, да пыль. Тишина. Гулко стучит сердце, да с хрипом вырывается воздух из уставших легких. Подъем и снизу-то не казался легкой прогулкой, а оказался еще сложнее.

Даже воронья на зубцах нет. Что настораживало. Кристина, знакомая с повадками зверья и птиц, первая обратила внимание на неприятную особенность: поднявшихся не клевали вороны. Казалось бы, изобилие дармового угощенья – но наемники не видели крылатых падальщиков вблизи воскресших покойников. И это наводило на мысль - насколько же сильно то зло, что клубится внутри мёртвых тел, поднимая их и гоня вперёд с неведомой целью – если отпугивает даже падальщиков?

Девушка подошла к краю стены, взглянула вниз.

Замковый двор, ничего особенного. Конюшня, кухня (дым из трубы не идёт: худое дело, похоже, некому тут готовить), телега с сеном под стеной… И мертвецы.

Двое покойников, судя по одежде – из челяди, бродили по двору. Рожи посеревшие, пятнистые, с мутными глазами и раззявленными ртами, зубы в которых казались длиннее человечьих; у одного не хватает носа, у другого щека свисает оторванным лоскутом… Кристину пробрало дрожью от их походки.

Двигались мертвецы не по-людски, не по-звериному, и даже не так, как одухотворённый раввинской каббалой голем Пися в монастыре – как-то совсем неестественно. Казалось, от падения их удерживают незримые нити, тянущиеся к членам тел: мертвецы то замирали, то вдруг делали несколько суетливых, вихлявых шагов, раскачиваясь на ходу и мотая головами – чтобы вновь застыть. Словно неведомый кукловод то и дело вспоминал о своих игрушках и шевелил крестовинами.