Хроника лишних веков

Он был чисто выбрит, волосом тёмен, очень коротко стрижен... вероятно, брит наголо не более месяца назад. Маленькой была его голова и при этом - очень правильной и очень круглой, и все на этой голове было вылеплено правильно, не считая полноватых и немного выпячивавшихся губ, пунцовых, налитых. Одеяние тоже привлекало взгляд: бесцветное, широкое и будто бы тщательно накрахмаленное. Некое подобие огромного конусовидного воротника краями упруго свисало с его плеч - и казалось, что человек тяжело окрылён.

Подошла и его очередь.

- Ладогиос, - объявил его выход Демарат. - Манихей. От Парфии до Лузитании известно его имя... Скажи свое слово, величественный Ладогиос. Расскажи, какими напастями грозишь ты обоим римским тронам - Равенны и Константинополя.

Ладогиос красиво повел крыльями и заговорил также красиво. Я слушал его звучный голос с удовольствием, но и с предубеждением, что не услышу ничего нового. Скандал манихейской легенды был мне известен: Христос явился Адаму и Еве в образе змия и сумел контрабандой, в яблочной кожуре, просунуть им в их мир-тюрьму знание о добре и зле, потребное для борьбы с дьяволом-демиургом, тем самым демиургом, который, строя из себя доброго бородатого деда, создал весь этот никчемный материальный мир, а потом украл светлые души человеческие и загнал их, себе на забаву, в самую глубь и тьму материи.

Таков был общий диагноз. Потом шла рецептура: извлечься душам на свет Божий невозможно иначе, как всеми силами уничтожая кругом материю и плоть - в ведении и не в ведении, во дни и в ночи, ныне и присно и во веки веков. .. Камень разбей в прах, праху не дай осесть на грешную землю.

И наконец Ладогиос пронял меня: всеобщая и нескончаемая война всех против всех до полного распыления на молекулы - вот единственный путь освобождения света из темной плоти и путь спасения душ.... Гунны, гунны - лучший греческий огонь, водой не зальешь, ветром не задуешь.

О, эти речи, этот пафос - все это было слишком знакомо, близко, пекло бока... и я уже смаргивал навязчивую иллюзию: пенсне с переносицы высокого манихея, скромную бородку клинышком и разночинские галстуки, так и подскакивавшие под кадык древнему гуннскому партийцу.

И вот помню мысль:

"Да, этот мог бы... этот мог бы привести на небеса черт знает каких бандитов".

Но я не помню в себе сколько-нибудь ясной злобы, ненависти к этому осанистому и даже доброму взглядом разрушителю.

Но.

Но... еще труднее теперь вспоминать страшную молниеносную боль...