Георг де Вилар. Серебряная рота.

Снял торбу с морды Одиссея, ободряюще потрепал его за ухо и вскочил в седло.

Кузнец прощался с женой. Затем обнял дочь и нежно погладил её по голове своей большой мозолистой лапой. Слёзы на её щеках высохли, и я вдруг заметил, что она очень даже хорошенькая. И с такой надеждой смотрит на меня василькового цвета глазами. Я вскинул подбородок, легонько ткнул Одиссея шпорами и заставил беднягу покрутиться на месте. Дочка кузнеца ласково улыбнулась мне. Захотелось крикнуть что-нибудь ободряющее, но я не смог придумать никаких подходящих слов и просто помахал рукой.

…

Долгое время мы скакали молча. Я вспоминал рассказы дяди, пытаясь представить, что может меня ожидать, пока не понял, что подобные воспоминания только угнетают и вряд ли пригодятся сейчас в практическом плане.

Дядя как-то сказал, что для того, чтобы получить истинную Веру, человек должен полностью отречься от себя. Я не понял, что значат эти его слова, но растолковывать их он мне не стал, сказав, что несведущ богословии.

Меня что-то беспокоило в словах жены кузнеца, какая-то неправильность, но я не мог сообразить какая. И ещё я только сейчас понял, что до сих пор не знаю имени человека, с которым, возможно, скачу бок о бок на верную смерть. В ответ на мой вопрос кузнец сказал, что зовут его Жан.

- Вон там замок, - вытянул он руку. - На холме в роще.

Мне показалось, что я вижу очертания крыши сквозь безлистные деревья.

- Знаете, сударь, - сказал негромко кузнец.

- Ведь это он сам тогда заразу в свой дом принёс... Привёз откуда-то.

- Кто? - не понял я.

- Он... Сильно вначале казнился, сказывают... А теперь вот зверем стал.

Насчёт "зверя" я всё же сомневался. Деревенские горазды байки сочинять. У нас в Провансе так очень любили.

…

Усадьба местного сеньора напоминала нашу собственную – двухэтажный каменный дом под черепичной кровлей. Но только в этом доме с первого же взгляда были заметны следы запущенности и неухоженности.

Наш матушка содержала в образцовом порядке. И на входной арке штукатурка вся потрескалась и местами осыпалась. От арки к входной двери вела узкая дорожка из каменных плит, продираясь сквозь густой многолетний бурьян, в который превратилась лужайка перед домом.

Общее ощущение уныния усиливал мелкий дождь, вновь зарядивший, пока мы ехали. Дождь был некстати, добавлял сложности в обращении с фитильной аркебузой.