Георг де Вилар. Серебряная рота.

В равном по силе фехтовании нанести смертельный удар невероятно сложно. Фехтовать и изучать друг друга мы будем долго, и, скорее всего, я смогу его только ранить, после чего поединок прекратят. Или он меня ранит.

Ах, как же интересно было бы с ним пофехтовать!

Я вытащил из ножен шпагу, а затем достал кинжал. Не обращая внимание на удивлённое лицо герцога, вышел на середину. Одновременно со мной туда подошёл де Сабье. Все остальные располагались далеко по сторонам.

- Граф, - сказал я противнику. - Я должен вас убить.

И я непременно это сделаю. Если не сейчас, то после, или ещё после. Я буду унижать вас прилюдно, и мы снова будем драться. Жить, в любом случае, останется только один из нас. Намерение моё твёрдое и окончательное. Вы меня поняли?

Кажется, удалось сказать достаточно убедительно.

Де Сабье не нравилось происходящее, однако в целом он выглядел спокойным и готовился выполнить работу. Но после моих слов, я увидел, как что-то в нём переменилось. В глазах его появилось новое выражение, они будто немного потухли.

Он решил.

- Глупец, ты не оставляешь мне выбора, - сказал он.

Это верно.

Я вытянул шпагу в его сторону и поднял кинжал, встав в испанскую позицию. В глазах графа мелькнуло было удивление при виде моей укороченной шпаги, но тут я, крадучись, пошёл по кругу, скрещивая ноги и удивление из его глаз пропало. На лице появилась пренебрежительная улыбка, слегка искривившая тонкие губы, и он принял стойку.

Момент де Сабье выбрал очень точно.

Когда я в очередной раз скрестил ноги, он стремительно отбил слабую часть моей шпаги в сторону и, не прекращая движение, сделал довольно изящный глубокий выпад прямо мне в грудь, прямо в сердце.

Как и должен был.

Но только он не отбил мою шпагу, её не оказалось на месте. И я не попытался отскочить. Совсем немного опередив его первое движение, я сделал перевод, изогнулся, убирая грудь, и уколол навстречу.

…

Всё получилось почти идеально. Почти – потому что рука болела просто невыносимо, из неё до сих пор торчала шпага де Сабье, пробившая бицепс левой руки насквозь.

Царапиной обойтись не удалось. Я стоял на коленях, уронив кинжал в траву, правая рука судорожно сжимала эфес сломанной шпаги. Обломанный конец выглядывал из глазницы графа, лежавшего неловко, будто крайне неудачно споткнувшись. Рот его был раскрыт, а оставшийся целым глаз удивлённо таращился в нежные цвета утреннего неба.

Бросив сломанную шпагу, я попытался дотянуться до рукояти шпаги, торчавшей из руки.