Ярчуки

— Да кто их, бесов, разберет, — зевнул казак. – Расплодилось дьяволова семени – плюнуть некуда.

Кобельер спорить не стал – хозяйка дала ему на сегодня вольную, поскольку была занята пересчитыванием добычи. Потому засопел счастливый гишпанец, едва вытянулся на лавке.

***

Утром сотоварища растолкал гишпанец – пан-лях отмучался, надлежало за ксёндзом идти и иными печальными заботами заняться.

***

День выдался хлопотным. Пока то, пока сё, пока службу служили, пока покойника в гроб клали да мёдом тело заливали – случай важный и нечастый, ведь ещё везти и везти усопшего до фамильного кладбища.

Хома с плотником спорил и иные сложности устранял – гишпанец и паненка в тех делах помощь оказать никак не могли. Хелена прилюдно с большим трудом пару слезинок выдавила, да и в комнату забилась. Безутешная дочь, что с неё возьмешь. Хозяйка выправляла бумаги у войта, торопила с отъездом, да где там успеть – только с похоронным делом заканчивать стали, так такой ливень ухнул, будто сами небеса над Пришебом разверзлись, шляхтича-покойника оплакивая. Хома, накинув на голову пустой мешок, допрыгал по лужам до конюшни, проверил лошадей и карету – всё в порядке, хоть сейчас запрягай. Да куда ж ехать – не шлях, а болото безбрежное.

***

Сидели в комнатке, Анчес накрыл стол. Следовало помянуть покойника, пусть и не особо с ним близки были. Хома так и вообще запамятовал, как ляха звали. Ну да ладно. Гроб добротный, мёда не пожалели. Родному человеку, и то столько одолжений за день не свершишь. Особенно, если сиротой довелось родиться.

— Достойный был человек, хотя и грешный, — молвил Анчес, ставя на стол миску с жареными, щедро обсыпанными тмином рёбрышками.

— А отчего же такой грешный? – полюбопытствовал Хома.

— А ты много на наших шляхах встречал святых мирян? – усмехнулся гишпанец. – А наш покойник и вовсе шляхтичем был.

Хома кивнул. Это да, какой из шляхты может быть святой?

Анчес отчего-то покосился на паненку. Та всё в окно смотрела, да плечики чуть заметно вздрагивали.

— Тю, гишпанская твоя морда, — в сердцах молвил Хома.

– Ты что ж язык распустил? Отец он ей, пусть и частично. Какой ни есть, а отец.

— Так я сугубо в философском плане, — оправдался кобельер. – А вообще раз отец, так, несомненно, уваженья заслуживает.

— Ясно, заслуживает. Вот и помолчал бы ты. А то в лоб этак и брякаешь. Сразу видно, московит. У вас все по нахальному.

— Не московит я!

— Московит-московит. По говору вмиг понятно. «Ны маскавыт». Говорить по-людски научися.