Самый большой алмаз

– А почему Вы со своим талантом не оказались при каком-нибудь штабе? Такой Свет ведь дает удивительное преимущество в битве.

Мне как раз вспомнилось командование генерала Ланжерона в бою с белуджами. Там приказы были отданы или перед началом дела, или доставлялись вестовыми. Но ведь как было бы удобнее передавать их озарением, в которое никто не сможет вмешаться, не получится его перехватить или исказить.

– Сословные предрассудки, миледи. Я хотя и дворянин, но остаюсь шотландцем и слишком худородным для блестящих английских офицеров.

Нам не доверяют, хуже шотландца только ирландец.

– Да? – изумилась я. – Мне казалось, что многие из ваших соотечественников делают хорошую карьеру.

– Это так, – согласился Монтгомери-второй. – Уния[1] многое дала Шотландии, если быть честным, но она же и забирает сам шотландский дух. Когда разбили последних якобитов[2], пропали все шансы на представительство в высшей власти, хотя, как по мне, эти ублюдки просто использовали гордыню хайлендеров в своих амбициях. Теперь горцы охотно идут в армию, где ценится их воинственность, но все равно их почитают за дикарей, детей бедной вдовы.

Шотландцу, миссис Александра, сложнее занять выгодный пост, пусть и не невозможно. Знаете, что сказал про нас Джон Уилкс?

– Даже не знаю, кто это, – рассмеялась я в ответ.

– О, это был настоящий сукин сын! Политик, бумагомарака, сочинитель непристойных памфлетов. Успел побывать и в бегах, и в тюрьме, при этом был избран в Палату лордов, а его арест вызвал резню на поле Святого Георгия[3].

Так вот, он говорил, что шотландцы после Унии стали занимать те должности, которые должны были бы достаться англичанам. Родовитая знать не любит нас, миледи, ведь мы отнимаем их кусок хлеба. Поэтому я мог бы достичь успехов в своем полку, но никто не пропустил бы худородного аристократа с равнины на хорошее место при штабе. Тем более манихея.

– Все равно для вас – шотландцев – все не так плохо, как для нас, – возразил Патрик.

Парень все последние дни очаровательно краснел, глядя на меня.

Даже туповатой лошади Оливейры было понятно, что ирландец влюбился в меня. Что не мешало ему пыхтеть на индианках при первой возможности.

– Это так, Роберт, – спокойным голосом поддержал брата Джеймс. – Со дня завоевания Ирландии протестанты под любым предлогом захватывали земли католиков, делили их на ошметки и сдавали копигольдерам не за часть урожая, а за твердую плату, все повышающуюся. Обдирали нас до гола и уезжали тратить выбитое в Лондон.