Самый большой алмаз

Лакшмана привязан к этому месту, и за ним у него нет силы.

Привычка старика говорить о себе то от первого, то от третьего лица несколько сбивала с толка, но понять его было можно, хотя и не укладывались в голове услышанные слова. Слишком многое выворачивалось наизнанку, однако не было у меня сомнения в правдивости этих слов. В Лакшмане ощущалась недюжинная сила, я чувствовала ее на уровне какого-то животного инстинкта. Хозяин дома одной только мыслью мог размазать гостей, как подтаявшее масло по хлебу. Кажется, здесь он был всесилен, и от этого было неуютно.

– Мое жилище сложно найти. Оно существует на своем месте, но его и нет одновременно, вам сложно это понять, поэтому просто примите на веру. Сложно, но не невозможно. С некоторых пор англичане заинтересовались моей персоной, ведь речи мои смущают людей и прерывают их рабскую покорность, поэтому кое кто очень хочет до меня добраться. И особенное старание проявляет персона, вам обоим хорошо известная.

– Дюпре, – выплюнул Чарльз, и Лакшмана согласно кивнул.

– Именно он, да. С некоторых пор сего графа очень интересуют освещенные, но он не может привлечь кого-либо для своих дел, ведь в Англии манихеев почти и нету, сами знаете почему. Десятилетиями их изничтожали, не как еретиков – как богомерзких колдунов. А когда спохватились, то было уже поздно. А после дела с Вами, Александра, Дюпре принялся искать хоть кого-нибудь, кто сможет помочь ему добраться до Вашей головы, и, кажется, тронулся умом. С одной стороны он хочет себе на службу освещенных, с другой – он их ненавидит.

Сейчас у него два главных врага – Вы и я.

– Я этой чести не удостоен? – даже обиженно возмутился баронет.

– Нет, Чарльз, не удостоен, – улыбнулся старик. – Вы для него лишь падати[8], эпизод в жизни. Неприятный, но не более. Он с удовольствием примет Вашу голову в коллекцию, не забудет обиду, вот только не предпримет и сотой доли тех усилий, что прикладывает для изничтожения Вашей спутницы. Я же стал невольной целью из-за нее.

До поры о Лакшмане англичане и не слышали, очередной туземный мудрец, гуру, коих по всей Индии сотни. Шарлатан и мошенник. Но как только Дюпре стал интересоваться манихейством, отношение его к слухам изменилось, и он открыл охоту и на меня.

Лакшмана встал и подошел к огромному окну. Его взгляд сосредоточился на лужайке перед домом, где смуглый индиец возился в коротко остриженной траве. И я, и Монтгомери молча следили за ним, не решаясь прерывать.