Дети Гамельна

- Можешь утешить Отца Лукаса, пусть вносит в свои реестры три мельницы около Ставангера. Еще девять нужно восстанавливать, но, думаю, для нашего худосочного бобра в рясе сей труд не составит сложности. Табун сейчас на выпасе, к Дечину пригонят к первым холодам. Это чтобы он не слишком вопил насчет «крещеная, некрещеная». Ну и могу тебя поздравить, отец. Божьи Охотники теперь в родстве с Подгорным Народом. По крайней мере, с норвежской королевской фамилией. Ныне я женатый человек.

- Ничего не понял! – искренне признался Йожин.

– У нее же ничего не было! И в это легко верится. Очень дальняя и очень побочная ветвь, никаких особых привилегий и ленов. Откуда вдруг такое богатство?

- Знания есть сила! Если у тебя нет ничего сейчас, то почему бы всему этому не объявиться потом? У Старых тоже есть законы, и их, так же как у людей, мало кто хорошо знает. К пользе внимательных и дотошных, - Швальбе назидательно поднял кнедлик, выписав оным в воздухе сложную фигуру. – Кто-то когда-то записал кое-что про обычаи троллей, пергамент пару веков или поболе пролежал в тихом месте.

Пока я не прочел, что по ихним порядкам семья должна обеспечить невесту достойным приданым. Ну а дальше нужно было всего то, чтобы невеста не пришибла при первом знакомстве. 

- Чудны дела твои, Господи, - мотнул головой Йожин. – Истинно говорят, что перо бывает посильнее меча!

- Это точно. Книга есть оружие страшнее бомбард, - дополнил Швальбе.

- И знаешь, - после кроткой паузы промолвил ландскнехт.

- Легенда оказалась права. И из троллихи получается очень даже красивая женщина. Правда, тяжело быть женатым на бабе, которая тебя старше лет на четыреста. Но…

Капитан еще немного помолчал, нарезая новую порцию мяса. Но Йожин мог бы поклясться, что Швальбе ожесточенно кромсает окорок не от голода, а чтобы скрыть нечто в самой глубине души.

- Но это ерунда, на самом деле, - решительно закончил Гунтер.

История девятая. О талисманах и верных заговорах

 - Хуго, ведь ты слово знаешь, зуб даю! – ныл Линдеман.

Переход был длиной в полтора десятка миль – тяжелый путь, даже если идти налегке, а уж в солдатской сбруе и подавно. К вечеру, на привале, когда пыль еще скрипела на зубах, глаза горели огнем от солнца, а ноги едва ли не плакали человечьим голосом, хотелось лечь и сразу помереть. Даже на еду сил не оставалось, и произнести пару слов казалось непосильным трудом.