Дети Гамельна

Послышались тяжелые шаги, схожие с неторопливой поступью норица, груженного десятком бушелей зерна. Притом, тяжеловоза, определенно двуногого. Будь Мортнес лысым, то на его плешивой голове за считанные минуты, выросли бы новые волосы, притом сразу седые.

В способность оставаться невидимым Хуго не поверил. Мелкими быстрыми шажками он попятился от дома, лихорадочно озираясь в поисках укрытия. Взгляд Бывшего упал на сточную канаву, что проходила шагах в четырех от брусчатки. Укрытие показалось идеальным, но все портили миазмы, витающие надо рвом.

Меж тем шаги приближались, под тяжелыми ногами жалобно застучал камень.

- Лучше потерять нюх и заработать денег, нежели сдохнуть, да еще бесплатно,  – шепотом озвучил мудрое решение Мортенс. И осторожно шагнул к канаве, тихонько опустился в нее, стараясь дышать исключительно ртом. Вялотекущая в сторону реки жижа приняла тело наемника легко, практически без всплеска. Тут же кто-то мелкий полез в сапог, хорошо хоть не кусался. Впрочем, сапог не гульфик, пусть возится.

Переносить тяготы и лишения засадного сидения наемнику пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как из дома, чуть было, не разломав дверной проход, выползло на четвереньках что-то непонятное. По первому впечатлению, нечто похожее на московитского медведя, но гораздо выше и со странной покатой головой.

Выползшее «чудо» поднялось на задние лапы. Или ноги?.. Каждое движение сопровождал утробный хруст, далеко разносившийся в ночной тишине. «Чудо» пошло, тяжко, но весьма целеустремленно переставляя колоды… все-таки ног.

В воздухе, перебивая вонь отхожих мест, остро запахло свежесрубленным деревом. И кровью. Этот-то запах Мортенс сумел бы опознать и на смертном одре.

Шаги отдалялись, странное и страшное чучело двинулось в сторону, противоположную той, откуда пришел ландскнехт по прозвищу Бывший. Хуго быстро, но, стараясь поменьше шуметь, пошлепал обратно, не вылезая из канавы. Он бормотал молитвы и пытался вспомнить путь к трактиру.

* * *

Ночь перевалила за полночь, трактирщик Карбаджи уже малость устал подливать в кружку Папы, а столяр все так же сидел в дальнем углу и пил, не пьянея. Словно вино, которым он старался залить страх, превращалось в воду, едва коснувшись губ.

- Как же он кричал, как кричал… - пробормотал Бертоне.

- И о чем же «он» кричал, не соизволите рассказать, милейший? – спросил кто-то над самым ухом, положив на плечо Карло тяжелую твердую руку.