Пожар несостоявшейся полыни

Глядя на Кристалину, такую до странности притихшую и беззащитную, как когда-то в детстве перед шайкой злых мальчишек, Онагост острее чувствовал вину за нарушенное обещание, за нависшую над его семьёй угрозу, за все ожоги, за неосторожность, за предательство. За то, что он разрушил их единственное жилище в конце концов.

Кристалина робко осмотрела толпу и задержала вмиг переменившийся взгляд на брате. В заплаканных глазах застыл немой вопрос: «За что?» Онагост не понимал, был ли он задан лично ему или это была обида на судьбу.

Однако, Кристалина направилась в его сторону, то и дело спотыкаясь о собственные ноги и наталкиваясь на снующих то тут, то там людей. Те возмущённо оборачивались, но, увидев, кто перед ними стоит, тут же сочувствующе охали.

Она остановилась всего в нескольких шагах от Онагоста.

— Скажи, — её голос охрип, — ты же не нарочно это? Ты же не хотел умереть и утащить с собой в могилу нас тоже? — Слёзы застыли в глазах, готовые вот-вот снова залить щёки. — Скажи, что это всё случайно.

Ты же обещал никогда не колд… — Кристалина запнулась, затравленно глядя на толпу. Никто не услышал. — Не совершать зла. Ты же обещал, Онагост, обещал!

Последние слова Кристалина почти прокричала и окончательно разрыдалась, чем привлекла внимание остальных. Её хрупкое тело трясло от каждого всхлипа, а плачь больше походил на вой. Руками, перепачканными в саже, она раз за разом стирала слёзы, но те снова катились градом. В голове не осталось ничего, кроме жуткой обиды на брата. Хотелось послать его к Моране, избить, заставить обратить время вспять, сделать хоть что-то, чтобы прекратились стенания.

Онагост частенько совершал ошибки, часто подвергал семью опасности. Они знали, что когда-нибудь настанет день, и он оступится окончательно. Но никто не знал, что этот день настанет так скоро. Они не были готовы.

Любица проводила со двора последних людей и вернулась к детям. Сама она выглядела ничуть не лучше Кристалины: растрёпанная, в запачканной сажей ночной сорочке, и только глаза гневно сверкали на раскрасневшемся лице.

По крайней мере, так она выглядела живее, чем с натянутой улыбкой.

— Та-ак, — протянула Любица. — Онагост. Я требую объяснений. Немедленно.

Она сжала губы до белой полосы.

Под грозным взглядом матери Онагост вжал голову в плечи, из-за чего стал походить на нахохлившегося воробья. Он виновато смотрел то на зарёванную сестру, то на разозлившуюся мать, готовую, наверное, задушить его, так сильно у той тряслись кулаки.