Пожар несостоявшейся полыни

Следом на стол лёг хлеб и солоница — даже при слабом свете девушка разглядела на ней мелкую резную ознамёнку.

— Ну, угощайся, коль с добром пришла. — Старик сел на лавку, похлопал по месту рядом. — Звать меня Боян. А тебя как, лесная девка?

— Лю-Любица, — едва слышно проговорила она.

Что-то недоброе скрывалось в этой гнилой улыбке. Глаза всё жадно рассматривали её, замирая то на просвечивающиеся через платье груди, то на тонких ногах. Он облизнулся, сцепив руки в замок. Наконец, его взгляд снова упал на два молчащих свёртка.

— Такая молодая, а уже с детьми. Нагуляла или кто помог?

— Ну что ты, я же на самадайка какая-то. — Любица стыдливо прикрыла грудь руками, стараясь не пересекаться с жутким взглядом Бояна. Так вот почему он так странно смотрел — рыбак принял её за блудницу!

— Самадайка? — Старик недоумённо изогнул бровь. — Ты не отсюда что ли? И буквы произносишь чудно́ так, со звоном.

— Не отсюда.

— Тебе сколько уже?

— Шестнадцатая весна минула.

Беглянка подошла к столу, но садиться не стала, побоялась.

Взяв ломоть хлеба, замешкалась — соли не хотелось, но отказ от неё означал бы, что она не человек, а какая-нибудь Навья тварь. Подумав, всё же опустила кусочек в солоницу и быстро съела, сделала большой глоток из кружки. Пиво оказалось на удивление прохладным. Хлеб ушёл быстро. От пищи и хмеля начало клонить в сон.

— Я, наверное, на лавку лягу. — Она широко зевнула, прикрыв рот рукой. Тревогу как рукой сняло. — Но сначала нужно накормить малышей.

У тебя не найдётся рожок и молоко?

— Найдётся, козье, только с вечерней дойки. — Боян потянулся к крынке на столе, прикрытой тканью. — Разбавить водой и можно кормить. А ты что титьку-то не даёшь? Грех это. — Двумя пальцами — указательным и средним — он коснулся левого плеча, правого, живота и провёл вверх, ко лбу, будто рассекая невидимой линией верхнюю половину тела пополам.

— Так нет у меня молока, пропало. — Соврала и глазом не моргнув. — Вот, перебиваемся тем, что боги посылают.

Будто почувствовав скорую трапезу, малыши зашевелились и закапризничали. Первой Любица взяла девочку. Волосы у неё были светлые, почти белые, точно молоко, но всё же в кровавых разводах. Рожок удобно лёг в ладонь, и девочка жадно обхватила ручками надетое на него вымя. «Такая невинная, светлая… Пускай будет Кристалина — словно хрусталь льда на озере», — невольно подумала Любица и ласково улыбнулась своим мыслям.