Пожар несостоявшейся полыни

Голова предательски пошла кругом, перед глазами замерцала красная пелена. Спокойно, думал Онагост, не паниковать, скоро всё пройдёт, всё пройдёт, скоро...

Не проходило. Он слишком поздно нашёл снадобье, слишком долго терпел грызшую рёбра боль. Слишком много на него навалилось в последнее время, и он глушил эти мысли, постоянно занимая руки делом. Следовало себя хоть немного поберечь, но Онагост так боялся столкнуться со своими чувствами, а теперь они выжигали его изнутри, и он ничего не мог сделать.

В ушах стучала кровь.

Наверное, он уже согнулся в три погибели, но Онагост не видел. Он лишь рвано дышал, царапая грудь. Когда боль немного отступила, Онагост всё же определил, что стоял сильно сгорбившись. Он попытался осторожно опуститься на траву, но ноги подкосились, и парень лишь неловко упал, стараясь выровнять и без того поверхностное дыхание.

Дышать. За везение родиться огненным Онагост поплатился тем, что беспрепятственно могут делать все, но только не он. Закрытый на несколько рун-замков огонь выплавлял его лёгкие, потому что выхода ему не было.

Сдерживать приступы помогали лишь отвары, но и тем нужно время, чтобы подействовать. Пить жёлтые и красные снадобья стало ежедневным условием для жизни. Для существования.

Онагост так сторонился мыслей о том, что происходило десяток лет до и произошло недавно, так старался их вытеснить, что теперь ему ничего не осталось, кроме как сполна пережить весь тот ужас, вероломно вырвавшийся из закрытых на дюжину замков, заколоченных досками уголков сознания.

И он переживёт, главное, не сойти с ума.

Кристалина выспрашивала о слухах, но на вечорки Онагост не ходил с того самого дня, как его семью увели под ручки. Он не боялся кривотолков, но находиться среди развесёлой толпы ему было до странности противно. Противно видеть счастье на лицах тех, кто и рад был бы избавиться от красавицы Кристалины или крепкого улыбчивого Онагоста. Противно смотреть на подружек и побратимов, не удосужившихся даже поддержать, — конечно, были те, кто приходил к нему в первую седмицу, — любопытно ведь, что случилось.

Но не более.

Мысли завертелись одна хлеще другой. Всё, что он видел лишь во сне, вновь обрело голос. Онагост повалился набок и сквозь стиснутые зубы простонал. Горло свело судорогой, он неосознанно попытался сделать вдох, но не смог и начал задыхаться. Руки слепо шарили по траве, вырывая её, свежую и молодую, прямо как Онагост. Господи, он же и впрямь ещё такой молодой и так мало прожил.