Сказания не лгут

 

– Да, это врёшь ты, Венделл. – вторит ему, подперев тяжёлую голову, Фритигерн. Говорит ещё неспешнее, чем обычно – по виду не скажешь, что крепко хмелён, а по речи слыхать. – Альбофледу не обма–анешь!

– Я вру? – орёт Венделл, пунцовый от гнева и выпитого. Глаза совершенно шалые, бессмысленные.

– Не было у тебя никого, – ржёт Гульдин Бык. – Дитятя ты ещё.

– Ди– тя– тя? – Атанарих вскакивает и бросается с кубком на Гульдина. – Да чтоб ты подавился своим навозным языком, Гульдин! 

У Берты сердце ухнуло.

Гульдин – здоровенный, не хуже Фритигерна, Атанариха одним пальцем размажет по стенке, словно клопа. Ладно, хоть Рандвер успевает перехватить безголового Венделла, да и Гульдин не собирался драться.

– Венделл, он пьян!

– Рандвер, иди в ельник, – рычит Атанарих, вырываясь.

– Тебя угомонить? – начинает злиться Рандвер.

– Ну, ударь меня… – вопит Атанарих. – Пусти, альис! Ну, ударь!

Атанариху удаётся вывернуться от Рандвера, он поворачивается:

– Ударь, и я тебя убью!

Рандвер, однако, не то трезвее прочих, не то просто во хмелю голову не теряет.

 

– Не буду я тебя бить, Венделл, я ещё жить хочу.

Гогот громом грохочет. Ржут, дурни. Но Рандвера, хвала Фрове, хранящей пирующих, не собьёшь. Берта подскакивает и наполняет ковш пивом. Рандвер соображает быстро, подхватывает ковш, протягивает Атанариху:

– На вот, выпей и остынь. 

Атанарих залпом выпивает, обводит всех невидящим, мутным взглядом. А Рандвер продолжает примирительно:

– Ну, ладно, были у тебя бабы.

Да хоть бы и не было! Это ведь не позор, в наши годы не знать женщины! Поправить недолго.

И он властно хватает Берту за руку и рывком сажает на колени Атанариха. Пиво выплёскивается на парня, но никому до этого нет заботы: 

– Вот тебе баба, возьми её, и дело с концом! 

Пьяные юнцы одобрительно ревут, подбадривают, скоты сопливые:

– Давай, Венделл. Насади Рыжую Фридиберту на вертел, тогда никто не будет смеяться над тобой!

– Посмотрим, есть ли у неё веснушки на заднице.

Атанарих ржёт над дурацкой шуткой, решительно комкает подол бертиной рубахи, сует под неё липкую от пива руку. 

Сейчас загнет, щенок, полозья прямо на столе… И ведь никому в голову не придёт защитить девку из хардусы. Чего ей помогать–то? Подумаешь, убудет от лейхты, коли в её ступке воин потолчёт…

Что делать–то? Плакать? Вырываться, с воплями бежать по палате – на потеху пьяным мужам?! Так ведь они теперь, словно псы.