Танец сомкнутых век

Он знал это, когда по пути на Тир-Фради во время шторма её едва не выбросило за борт волной: знал, что немедленно прыгнет за ней следом, а если вдруг не сумеет поймать её в чёрной пучине — то и сам уже больше не всплывёт на поверхность. Он знает это и сейчас: знает, что если в следующую секунду вдруг больше не услышит её дыхания, то незачем будет дышать и ему самому. Но пока она дышит — он не имеет права перестать быть. Она должна жить. И она будет жить. Чего бы ему это ни стоило.

Когда он в очередной раз оступается и падает, хребет перемыкает такой дикой болью, что Константин не может вдохнуть, не может, не может — до тех пор, пока лёгкие на начинают гореть огнём, заставляя тело сделать судорожный вдох в обход лихорадочных метаний разума.

Константин встаёт. Константин идёт дальше. 

Что-то горячее стекает по подбородку, щекочет шею. Это уже не слёзы. Это кровь. Кажется, сведённое горло уже не способно даже сглотнуть. И Константин опасается сбивать жалкие остатки дыхания на то, чтобы сплюнуть её.

— Это ничего, радость моя, это ерунда, — хрипящим шелестом вместо голоса убеждает он Анну. — Мы дойдём, конечно же дойдём. Я тебя не оставлю, никогда, никогда больше не оставлю, ни за что на свете. Ты не беспокойся обо мне, ты просто дыши, ладно? Дыши…

Когда спуск наконец-таки прекращается, и дорога выводит в долину, земли уже начинают касаться первые серые сумерки. А следом за ними приходит и нарастающая паника: пока дорога вела вниз, у Константина не возникало вопросов о направлении.

Но теперь, в долине, он не знает, куда идти дальше, не может узнать окружающий лес, не может вспомнить. Он готов вновь кричать и выть от отчаянья, но это ничем не поможет.

Он берёт левее. Наугад. Пытается считать шаги, чтобы в случае чего повернуть назад и не заблудиться окончательно. Но что-то постоянно отвлекает его. То и дело сбивает со счёта. Кажется, кто-то зовёт его… по имени?.. Константин переводит взгляд на Анну, напряжённо вглядывается в её осунувшееся посеревшее лицо, смотрит на выступающие скулы, на чуть заострившийся нос, на закрытые глаза, на почти белые губы… Нет, они не двигаются.

Анна молчит. Но кто тогда зовёт его? Вот, кажется, снова…

И лишь когда на плече его стискивается рука, Константин поднимает воспалённые глаза, натыкаясь на полный тревоги и горечи взгляд.

 

— Катасах… — надломленным шёпотом выдыхает он.