Танец сомкнутых век

Вот только что он может сказать ей? Что она хочет услышать? «Это ничего не меняет»? Но это меняет всё. Правду? «Мне совсем не жаль»? Или сказать: «Ты всё равно навсегда останешься моей дорогой кузиной»? Это будет правдой лишь через слово. Ты. Навсегда. Моей.

Нет. Сейчас совсем неподходящий момент для правды. По крайней мере — для всей.

— У меня нет никого ближе тебя. Лишь это имеет значение. И этого ничто не изменит.

Правда. Больная, калечащая, жгущая изнутри десятками раскалённых прутьев осознания.

Правда перед самим собой: вовсе не мнимое родство было для него препятствием все эти годы. Лишь страх. Выжигающий, сводящий с ума страх быть отвергнутым. Так, как он многие годы назад уже был отвергнут другой важной женщиной: собственной матерью, не пожелавшей дать ему хоть каплю любви.

Он сможет всё исправить. Он успеет всё наверстать. Только послать к демонам всех этих лживых вельмож, увивающихся в его дворце, только отправить туда же все альянсы, всех святош, стражников, островитян и местных богов в придачу — только остаться с ней наедине.

Хоть ненадолго. Ему нужен всего один день. Один день против всех предшествующих лет. Ему нужен хоть час. Но у него нет и этого.

Если боги и существовали на самом деле — будь то Озарённый или какая-то непроизносимая чепуха, в которую верили местные, — то эти боги были самыми извращённо жестокими, гнусными и омерзительными тварями на свете. Вот только куда им до людей?..

Калейдоскоп стремительных мыслей ещё не успевает совершить в голове Константина полный круг, когда из-за двери просовывает свой длинный клюв уродливая маска доктора.

Того самого доктора, что всё утро резал и колол Константину пальцы и вены, выкачав в свои мензурки и пузырьки едва ли не половину его крови. Крови, которую сейчас он несёт в запечатанной склянке, на вытянутой руке, будто неразорвавшуюся гранату. Чёрной крови.

Малихор. Одно лишь слово — как выстрел из мушкета, как приговор, как удар набата над могилой. Его могилой.

— Я… умираю? — он сам почти не слышит своего слабого шёпота.

Он не видит, как Анна успевает оказаться рядом, почти не чувствует, как обхватывает его лицо ладонями. Её губы движутся, но он по-прежнему не слышит ни звука. Кажется, она повышает голос, уже почти кричит, вплотную приблизив лицо к его собственному.

— Константин! Ты слышишь меня? Я найду лекарство, найду способ! Ты слышишь?!

— Ты обещала то же и своей матери. Ты не успеешь. Я умру. Как она.