Танец сомкнутых век

 

— Поспи, — настаивает Сиора.

Он только мотает головой:

— Нет. Буду рядом с ней.

Принцесса уже мёртвого племени неодобрительно поджимает губы и выходит. Но вскоре возвращается, разворачивает и молча стелет выделанную шкуру рядом с лежанкой Анны. И снова исчезает.

Подумать только, ещё не так давно — в другой, совсем-совсем другой жизни — Константин на полном серьёзе завидовал Сиоре. За метки на её лице. За то, что незаслуженно роднило её с Анной.

Какая глупость.

Руки всё ещё дрожат, поэтому повязки на коленях выходят кошмарно кривыми и убогими.

Сил переделывать уже нет: ноет каждый сустав, каждая мышца, каждая связка. Даже в тех местах, где он и не подозревал наличия связок, мышц и суставов. Константин осторожно растягивается на шкуре, приподнимается на локте, долго-долго вглядывается в бледное лицо Анны, аккуратно убирает прилипшую к её лбу прядь волос.

Теперь у них тоже есть свои «метки»: четыре зеркально отражённых отметины на груди, оставшихся лишь поверхностными порезами на его коже и глубокими ранами — на её.

Когда-то это могло бы иметь значение, символизм. Но теперь — это просто цена. Страшная цена, которую Анна с такой ужасающей лёгкостью решила заплатить за него. Которую он, будь его воля вернуть всё вспять, ни за что на свете не позволил бы ей заплатить…

Холодно. Константин аккуратно подтыкает одеяло под ноги Анны: ей, наверное, ещё холоднее. Он прижался бы к ней, обнял, согрел собой. Но белоснежная, перемотанная бинтами Анна кажется ему почти прозрачной, будто бы вылепленной из тончайшего драгоценного фарфора: настолько хрупкой, что страшно даже дышать в её сторону, не говоря уж о том, чтобы прикоснуться.

Где-то на грани бодрствования и забытья вновь появляется Катасах, трогает его кривые повязки, неодобрительно качает головой.

Константин лишь вяло отмахивается.

— Нужно поесть и поспать, — говорит Катасах. — Тебе нужны силы. Много сил, чтобы заботиться об Анне.

— Да. Хорошо. Я посплю, — почти механически кивает Константин.

— Здесь. Рядом с ней.

— Следи только, чтобы она была укрыта. И поешь! Надо поесть. Я буду рядом. Если понадоблюсь — ты только позови.

— Хорошо, — Константин с усилием трёт гудящие виски. — Спасибо, Катасах. Спасибо. За всё. И прости, что опять подвёл тебя. Что из-за меня ты чуть не погиб… снова.

— Ничего-ничего, мальчик мой, тебе не за что извиняться. Я сам виноват: Мев просто такая чувствительная, надо было раньше рассказать ей о тебе, она бы всё поняла.