Танец сомкнутых век

Снова руки, снова маски, снова болезненно-яркие цвета, снова запах духов вперемешку с вонью гниющих тел. Гниющих сердец в обёртке из кружев и драгоценных камней.

Анна! Она совсем близко! Константин рвётся ей навстречу, но дорогу ему преграждает тёмная фигура. Совсем не похожая на кричаще-пёструю толпу. Иная.

Черты лица кажутся размазанными, скрытыми в непроглядной черноте. Лишь поблёскивают из этой тьмы широко распахнутые белые глаза, лишённые радужки и зрачков. На груди тёмной фигуры сквозной пустотой зияют четыре рваных раны.

Таких же, как у Анны. Таких же, как у него самого.

Отчего-то Константин совсем не чувствует удивления. И совершенно точно знает, кого видит сейчас перед собой.

Сердце неожиданно вновь сковывает страх. Что если он вновь завладеет его волей? Что если Константин вновь станет им — тем, кто, не колеблясь, готов пустить весь мир под нож, кто едва не уничтожил смысл собственной жизни?..

Тень смотрит на Константина, смотрит долго, смотрит неотрывно.

Чуть подаётся вперёд, медленно поднимает когтистые руки. Глухо стучит в продырявленную грудь сжатым кулаком, ведёт раскрытой ладонью. И только теперь Константин замечает, чего не хватает на этом лице, так похожем на его собственное. На нём нет рта.

Вдох. Выдох. Нет, это не он. Это лишь его часть. То, что всегда было его частью. То, что он всегда отвергал в себе. То, что сам искалечил участью отверженного. То, что, дорвавшись до Силы, разрослось, извратилось. Заняло в нём место, которое не должно было занимать.

Заполнило собой пустоту, росшую в нём годами. Разрушительную воющую пустоту, которой он позволял расти, страшась открыть её тому единственному человеку, который только и мог её заполнить. Заполнить своей взаимностью, любовью, которую Константин так страстно желал заслужить. Которую просто невозможно было «заслужить», «добиться», оказаться «достойным». Лишь получить безусловно.

Только здесь, в нереальном мире смертного кошмара, глядя в глаза отражению собственных пороков, Константин, наконец, понимает, что на самом деле сумела сделать Анна.

Она не боролась с силой острова в нём, нет. Это было бы не под силу ни человеку, ни магии света, лишь коснувшейся законов мироздания, но не постигшей их. Она сразилась с тем, в чьих руках оказалась эта сила. Не сломала, не уничтожила. Лишь провела границы, отодвинув за их пределы всё лишнее, отравленное избытком силы, искажённое страхом.

Она исцелила его.