Танец сомкнутых век

Чёрная вода заливается в рот и нос, заполняет лёгкие, выжигает холодом.

Он хочет вдохнуть — и не может. Он хочет кричать — но никто не услышит. Он хочет позвать — но никто не придёт.

Губы размыкаются против воли, без выдоха, без звука — успеть, успеть, в последний раз успеть коснуться хотя бы беззвучным словом, хотя бы именем, хотя бы мыслью…

Чёрные волны внезапно отступают, истаивают, оставляя Константина в стремительно меняющемся пространстве. Оно следует за его взглядом, оно достраивается прямо на глазах, куда бы он ни посмотрел: здесь из пустоты по частям выступает деревянный стол, там — кусок картины на стене, тут — разрастается мозаикой фрагмент грязного дощатого пола.

А потом он видит Анну. Пространство вокруг неё искрится сильнее, быстрее, обретая узнаваемые очертания той дрянной таверны в портовом квартале старой Серены. Той самой его излюбленной таверны. 

Рядом с Анной из пустоты вырастает бутылка, два стакана. И Курт. Только вот стакан Курта нетронут.

А Анна отпивает прямо из горла.

— Зелень, по-моему, тебе уже хватит, — хмурится Курт. — Пойдём, провожу тебя до дворца.

Анна мотает головой: 

— Останусь здесь. Буду пить до тех пор, пока меня не перестанет тошнить от себя самой.

— Обычно алкоголь даёт прямо противоположный эффект, — Курт фыркает. — Ты лучше поговори со мной, не молчи. Нельзя столько молчать, Зелень. Время ничего не меняет, знаю. И я, может, ничем не помогу. Но я пойму.

Мне он ведь тоже был не чужим.

— Время — меняет, — глухо отзывается Анна. — Время делает хуже. Больнее.

— Я тебя знаю, Зелень. Ты сильная. Ты сможешь жить дальше. Потихоньку, помаленьку — сможешь.

— Уже не смогла.

— Что?

— Не смогла, Курт. Вот здесь… — она с нетрезвой резкостью стукает кулаком в солнечное сплетение: так сильно, что Константин будто наяву чувствует вибрацию в своей собственной груди. — Вот здесь — ничего нет больше. Я хожу, говорю, решаю проблемы, делаю то, что должна делать.

А сама… Меня затягивает. Ш-ш-ш… Слышишь? Слышишь этот шелест? Это я по крупицам высыпаюсь в пустоту. Как песок. Ш-ш-ш… Ты ведь слышишь, да?

— Теперь я точно уверен: тебе хватит. Пойдём-ка.

— Это проклятое чувство долга — мне его в самое нутро забили раскалёнными гвоздями, прямо под рёбра — зачем? Чтобы оно жгло и калечило мне сердце, если оно с этим грёбаным долгом будет не согласно? У них отлично получилось.