Танец сомкнутых век

Константин аккуратно подписывает дату — завтрашнее число — запечатывает, оттискивает княжеский герб на сургуче, и столь же аккуратно перекладывает документ в стопку писем, подготовленных к отправке на утро. Конечно же, правда всплывёт. Но всплывёт тогда, когда распоряжения уже пойдут по рукам, когда подготовка будет идти полным ходом. Когда глава Торгового Содружества его светлость князь д’Орсе уже ни за что не согласится платить навтам огромную сумму за простой, чтобы вернуть отплытие к прежней дате.

Отцовского гнева Константин не опасался. Не привыкать, переживёт. А ещё вероятнее — отец даже и не подумает в сторону Константина, когда будет разбираться в ошибке. Того, что его «недостаточно достойный» сын был при этом достаточно умён, князь д’Орсе никогда не замечал.

Тир-Фради. Константин был уверен — там его ждёт свобода. Свобода от вечного недовольства отца, от холода матери. Свобода от душных коридоров дворца, свобода от змеиного клубка интриг, вечно вьющегося вокруг княжеской семьи.

Свобода от пыльных улиц Серены, где даже сам воздух пропитался запахом горелой человеческой плоти, запахом смерти. Свобода от страшного слова «малихор», мечом нависшего над всем континентом и не обошедшего и их семью, поразившего тётушку Ливи, мать Анны.

Свобода наконец-таки выразить себя так, как он этого хочет, а не как требуют от него другие. Требуют всю его жизнь.

Но на деле эта «свобода» заканчивается в тот момент, когда он спускается со сходни корабля, когда впервые садится в кресло наместника Новой Серены, словно наяву слыша, как клацают сомкнувшиеся на его щиколотках незримые кандалы.

Тут плохо. Наверное, даже хуже, чем дома. Хотя, пожалуй, так же. Просто дома он не был центром всего этого, не видел изнутри, как кипит этот котёл грязи и лицемерия — лишь ходил по его краю.

Кажется, большая часть этих высокородных интриганов держит его за неразумного мальчишку, чьим мнением несложно манипулировать. Это, конечно, немного досадно.

Но только на руку Константину: подыгрывая их чаяньям, он столь мастерски изображает наивность и живейший интерес ко всему, что говорят ему придворные, что многие из них невольно выбалтывают куда больше, чем следовало бы. Уже менее чем через месяц у Константина складывается собственное представление о Новосеренском дворе и собственное же мнение о том, кто здесь друг, а кто враг. Хотя нет, не так. Друзей здесь нет и в помине.

Анны теперь нет рядом.