Танец сомкнутых век

Когда это стало частью него? Когда этот едва различимый шёпот, который Константин всегда принимал за внутренний голос, обрёл собственную волю? После слияния с сердцем Тысячеликого? После первой связи с островом? Или же… Или же он всегда слышал его? Слышал, чувствовал в себе его гнев, его бессильную ярость — задолго до того, как стал богом, задолго до прибытия на Тир-Фради? Всякий раз, когда стискивал зубы под фальшивой улыбкой, всякий раз, когда говорил не то, что хотел сказать, делал не то, что отчаянно желал сделать.

Всякий раз, когда ему давали понять, что он не достоин. Всякий раз, когда он сам верил в это, верил в то, что должен бесконечно оправдывать само своё существование, заслуживать право быть собой, быть живым, быть нужным, быть любимым.

Где теперь заканчивается он и начинается этот другой — вытаскивающий наружу такую черноту, о которой сам Константин и помыслить бы не мог? И есть ли она вообще — эта граница между ними?..

«Я уже говорил — ты не умеешь глядеть внутрь себя, — продолжает Винбарр.

— Ты не целен. Ворованная и извращённая тобой сила заняла пустоту и расползается в ней, как болезнь, как дурной нарост. Он не оставит ничего от тебя. Но сначала — от неё. Ты хочешь отдать ей силу. Но вместо этого отдашь её саму чёрной тени. Чёрная тень не уступит ей. Чёрная тень ударит первой. Чёрная тень сожрёт её и станет сильнее».

— Причём здесь Анна? — собственный голос кажется чужим, охрипшим, будто бы на шее затянулась удавка.

«Опасный враг — желанная добыча. В ней есть что-то, чего опасается даже чёрная тень.

Опасается и жаждет заполучить. Что? Ты должен знать это. Ну же. Помоги сам себе. Пока не стало слишком поздно».

Константин на мгновение зажмуривается. Как объяснить, что в Анне нет «чего-то»? Что в ней — всё? Весь мир — в ней одной. Вся любовь, вся боль, всё счастье, всё отчаянье, вся страсть, вся жизнь — только в ней одной!

Нет, он не будет этого говорить. Не ему, не тому, кто только и ищет, куда бы ударить побольнее. Взаимно, стоит признать.

Возможно, Винбарр мог бы сказать ему больше. Но Константин не хочет слушать. Не может. Слишком тошно.

Так легко и заманчиво было бы свалить всю вину на какую-то зловещую тёмную сущность. Но сути это не изменит. Это он — чудовище. Только он.

Трава под его коленями осыпается хрупким пеплом, когда Константин поднимается с земли. Плоский камень идёт чёрными трещинами и с шелестом стекает в долину потоком мелкого щебня, скалы вокруг отзываются низким гулом.