Игла бессмертия

Рука с пистолетом лежала на колене как чужая — и пальцем не вздрогнуть! Да что пальцем, взгляд, взгляд как застыл на стене, так и не шевелился! А тень надвигалась, уже видна была её неестественная объемность, её телесность! От страха Фёдор глядел уж в точку; как мог сжал взор свой, ведь если не видишь ты, то и тебя не увидят, а? А? А? А-а-а-а-а!!!

И вот, когда от ужаса, кажется, поднялся на теле каждый волос, тень вломилась в крохотное поле зрения и обернулась мужичком, оборванным и грязным — давешним юродивым.

Тем самым, что не далее как пару часов назад поносил их. Фёдор вздрогнул всем телом — душная, невыносимая тяжесть страха покинула его, оставив совсем без сил. Он двинул рукой, поводил туда-сюда взглядом, вздохнул. Оказалось, что он почти не дышал всё это время!

А юродивый уже показывал ему какие-то знаки, корчил рожи, на что-то намекал.

«Чёртов дурень, Дёмка б непременно дал тебе в зубы, а я б поглядел».

— Да отстань ты, банный лист, — начал было Фёдор, но замолк.

В тусклом лунном свете неожиданно сверкнуло жёлтым блеском золото.

Цепочки, монеты, браслеты... засаленные, все в каких-то разводах, но толстые, тяжёлые даже на взгляд в пригоршне нечистых рук.

— Клад, — зашептал мужичок. — Клад я здесь нашёл. Тебе отдам. Только ты чист душой. Уйдешь за Урал-реку, за пологую гору, в пустынь, в чистоте истинной веры заживешь и спасёшься!

Мужичок шепчет, а руки его так и ходят, так и носят перед носом богатство, а чёрные, земляные пальцы гладят, перебирают сокровище, но ничто не падает, всё цело.

— Бери и беги, беги за Урал-реку, — донимает юродивый.

Уже потянулся было Фёдор за деньгами, но ощутил в руке тяжесть пистолета и вспомнил, зачем он здесь. Вспомнил про своих спутников, поворотил голову, а там... Николай сидит, чело склонив, а из-под сердца рукоять ножа торчит. Олега не видно, но Фёдор знает, точно знает, что задушен парень, словно слепой котёнок.

— ...за Урал-рекой, за пологой горой жить будешь. Жить будешь. Жить.

В смятении глядит Фёдор на юродивого и тянет пустую и трепетную руку к золоту.

«Уйду из этого проклятого места, да, туда, в пустыню, где нет никого, и Дёмку с собой заберу».

Мысль о друге быстрой стрелой, острой болью пронзила смятённые мысли. А Дёмка-то в деревне, раненный, пропадёт без него.

— ...ты жить будешь. Ты — жить, — всё так же доносится шёпот, но теперь уже бессильный, враз потерявший всё своё значение.

— Ах ты, сволочь! — закричал солдат, навёл на юродивого пистолет и выстрелил.