Гусары нечисти не боятся

– Ты кого привел, пся крев! К-курва…

- Но-но, Крутицкий! Вы мой друг, но я все равно не позволю оскорблять моих приятелей…

- Да он же, - тот покачнулся. Сюртук сполз с плеч на пол. – Он же метшеный!

Он так и сказал – «метшеный», с ляшским пришепетыванием.

- Объяснитесь, Крутицкий!

Вместо ответа тот выбросил вперед правую руку. Хватанул что-то в воздухе скрюченными пальцами, словно ловя невидимую блоху, дернул на себя.

Николенька задохнулся. Грудь словно стянуло обручами – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

От боли в ребрах закружилась голова. Но страшнее боли было жуткое осознание: «Это правда!» И зуд, и сломанная решетка, и бег нагишом, и карета баронессы… Она его госпожа. Она приказала ему убить человека в костюме восточного шейха, и он это сделал. И забрал у него подвеску с камнем.

Кровь молотом стучала в ушах. Голова кружилась. Чтобы не упасть, он схватился за спинку чьего-то стула.

- Что с вами? – как из-под воды, послышался голос. – Вам плохо?

- Он пьян! – подхватил кто-то еще.

«Ничего подобного! – хотелось крикнуть Николеньке. – Гусары не пьянеют! Гусары…»

- Погодите-погодите! Он…

- Он {метшеный! –} ворвался крик Крутицкого. – Отдайте его мне!

- Может быть, не стоит, Юро? Вы его не знаете…

- Это вы его не знаете! Это вашно!

- Знаем мы ваше «важно»! – вклинился в беседу кто-то третий. - Нет уж, в подвалах Третьего отделения нам делать нечего!

Николенька не прислушивался к голосам. Юноша прилагал отчаянные усилия для того, чтобы удержаться на слабеющих ногах и попытаться сделать хоть глоток воздуха.

В ушах звенело и шумело.

- Да вы не понимаете! – надрывался Крутицкий. – И-эх! Данилевитш, ты мне друк, но сейчас прости, я не могу здесь оставатса! До встречи, панове!

Николенька не заметил его ухода – просто вдруг он снова смог дышать. Юноша покачнулся, хватая ртом воздух, согнулся пополам, борясь со рвотными позывами, захрипел.

- Ну, ты как? – его усадили на оттоманку. Прибежавшие псы вертелись под ногами у людей, тыкались в лицо и руки.

Николенька кивнул и попытался улыбнуться – мол, уже лучше.

- Ну, прости, не знал, - Данилевич присел рядом, обнял за плечи. – Ты не сердись на Крутицкого! Такой уж он человек… Ведьмак!

- Что он, - с трудом выговорил юноша, - что он сказал про то, что я – меченый?

- Да не обращай внимания! Крутицкий иногда вот так начинает всякую всячину нести. Так-то он человек хороший, даром что лях.