Дело огня

Но когда Кэйноскэ (он быстро привык к этому имени – оно было взрослым, настоящим) стал жить среди ополченцев… боги, что это оказался за сброд! В комнатах поместья Яги, выделенных под казармы, постоянно воняло потом – не свежим, приятным, а застарелым, прокисшим – и пес знает чем еще, ополченцы мылись редко, потому что одного чана-фуро на полторы сотни человек не хватало, по летнему времени многие ходили в казармах голыми, трясли своим хозяйством всем напоказ, расчесывали язвы и болячки от комариных укусов, ковыряли пальцами в носу и в зубах, разглядывали непристойные картинки – а кое-кто даже ублажал себя, не потрудившись и отвернуться.

И с этими людьми он мечтал разделить жизнь и смерть!

Кэйноскэ бросало в жар при одной мысли о том, что было бы, согласись Кондо на его горячие мольбы и определи в отряд обычным рядовым. Он не протянул бы и недели в этой смрадной коробке. Сделавшись пажом Кондо, он бывал тут лишь от случая к случаю, с поручениями – но и так приходилось каждый раз бороться с тошнотой.

Офицеры, с которыми он жил бок о бок, тоже разочаровали. Нет, они-то старались вести себя как подобает самураям и заботились о чистоте платья и тела (не считая Харады, от которого Кэйноске попросту передергивало). Но… в том-то и дело, что старались. Старались быть, но не были – ни то, ни сё, ни крестьянин, ни буси. Исключение составляли господа Яманами, Тодо и Такэда, но остальные… Окита с его грубым кантоским говором, Иноуэ с суетливыми повадками слуги, Сайто с волчьими глазами, потливый Нагакура, вечно выглядящий мятым и жеваным…

А самое главное – Хидзиката! Этот человек превращал жизнь Кэйноскэ в сущий ад.

Юноша легко простил бы ему простонародное происхождение, как прощал его Кондо, если бы тот не относился к Миуре столь пренебрежительно. Всегда «подай-принеси», ни разу не заговорит по-человечески, не расспросит об отце, не поговорит о поэзии, о Пути воина… Хидзиката совершенно не понимал, какая удача выпала ему – иметь под рукой сына такого человека, как Сакума Сёдзан. Кондо понимал, а Хидзиката – нет. Принеси чаю, подогрей сакэ, набей трубку – он бы еще сандалии за собой носить приказал! Несколько раз Кэйноскэ готовил подобающую отповедь Хидзикате, мысленно объяснял ему в самых выразительных фразах, что он не слуга-дзоритори, но стоило фукутё поглядеть в сторону пажа и неизменно ровным голосом произнести: «Ты что-то хотел сказать, Миура?» – как язык тут же отнимался, а колени готовы были подломиться.