Дело огня

Воображение нарисовало картину: он делает это с Тэнкэном – и, выхватив нож, вонзает врагу в живот… Сердце бешено забилось, подскочив к самому горлу, а разрядка была такой бурной и острой, что Кэйноскэ не смог сдержать стона.

– Ох, как бы не проснулся, – Хацугику быстро понизила голос. – Шутки шутками, а мне заплатили за то, чтобы отвратить его от мужиков. Если кто придет на шум и увидит здесь второго парня – мы же оправдаться не сможем. Давай, понесли его обратно.

Снова зашелестел футон, влекомый по полу.

Потом с тихим стуком сдвинулась перегородка.

– Я попробую поспать, – сказала Аои.

– Спокойной ночи. Я прогуляюсь в отхожее место, да, пожалуй, тоже вздремну до утра.

Оставшись один, Кэйноскэ рывком сел, растирая грудь. Такого с ним прежде никогда не случалось. Он никогда не хотел мужчину как мужчина, никогда не соединял в мыслях любовь и убийство, и самое главное – никогда не ощущал влечения к тому, кого ненавидел.

А Тэнкэна он продолжал ненавидеть.

Даже сильней, чем час назад. До судороги, до помутнения в глазах.

Он встал, вышел на энгаву, чуть раздвинул двери соседней комнаты и заглянул внутрь. Тэнкэн и девица лежали, сдвинув изголовья, но не соприкасаясь телами. Прислушавшись, Кэйноскэ понял, что Аои спит. В соседней комнате кто-то занимался своей девицей: он сопел, она ритмично охала. Из-за этих звуков Кэйноскэ чуть не пропустил на дорожке шаги возвращающейся Хацугику.

Он бесшумно раздвинул сёдзи и шагнул в комнату.

Тут же сообразил, что Хацугику может войти сюда в поисках – и, пройдя комнату насквозь, вышел в задний коридор, темный и затхлый.

– Да куда же он делся? – проворчала Хацугику, заглянув в соседнюю комнату. – Аои! Эй, Аои!

Но девушка спала.

– Ну и пес с ним, – в сердцах проворчала Хацугику, задвигая сёдзи.

Асахина Тэнкэн пьянел быстро, напивался до встречи с Рёмой часто – топил в сакэ живущую в груди тоску – но привычки к пьянству не приобрел: главным образом оттого, что не водилось денег и выпить вволю получалось только когда угощали.

.

Тоска, встретившись с Рёмой, испугалась и забилась куда-то глубоко, в самый мрачный уголок сердца. И носу оттуда не казала. Асахина полным трезвенником не стал, конечно (Рёма и сам-то был не дурак опрокинуть кувшинчик-другой, и для друзей не жалел) – но теперь он пил не мрачно и до бесчувствия, а просто чтоб стало хорошо и весело.