Ты будешь смеяться, мой князь

Только сейчас он с ознобом, с холодком по спине сообразил, что отшельница стоит в двух шагах: высокая, тонкая фигура над обрывом.

— Да и сам не пойму, пани, — наконец ответил Збышек. — Вроде бы, и помню, что пек, да смутно помню. Как бы во сне это было.

— Вижу я, ищешь ты что-то да сам не знаешь, что.

Збышек выпрямился, словно кольнул кто под ребра. Словно тень прошла за пеленой метели, но метель не эта была, не Грушицкая, а память его.

— Вы пойдете, пани? — во второй раз спросил он.

— Стою же пред тобой. Веди, коли надо.

Збышек облизнул губы, высохшие, потрескавшиеся на морозе, и покачал головой.

— Не по пути нам, пани. Не должно мне в Грушицы. Вы уж сами…

— Ты уже все, смотрю, продумал?

— В другую мне сторону, пани, — упрямо повторил Збышек. — Позвать вас я обещал и слово свое выполнил, но в город не вернусь. Не просите.

К горлу что-то поднялось и перехватило дыхание, когда отшельница шагнула ближе. Из снежного покрывала выступило лицо женщины, еще даже молодой, с плечами разной высоты.

— Да… благослови вас Бог, — тихо, зло сказал Збышек и не выдержав, повторил: — Благослови вас всех и на все четыре стороны!

* * *

Схоластика шла уверенно, как будто ходила до Грушиц каждый день. Вблизи черты лица отшельницы оказались правильные, ладные, и дурнила отшельницу больше неестественная худоба, которой не скрывала просторная власяница.

«Откормить бы, — подумал Збышек. — Да плечи сравнять, и вышла бы вдова на выданье».

— Что у вас за история, пани? — спросил он. — Что звать вас не хотели?

— А у тебя, пришлый? Что возвращаться не хотел?

Збышек усмехнулся ловкому ответу и прикусил язык.

Ветер опять поменял направление и теперь дул в лицо: жег, кусал, слепил. Серую пелерину облаков потянуло прочь, и небо очистилось. Тусклое, как кусочек масла, солнце совсем не грело, и к городским воротам Збышека уже потряхивало от мороза, но Схоластика в своей власянице не выказывала и намека на холод.

Их приметили уже за зернохранилищем из красного кирпича, которое, судя по черному колесу, принадлежало Ордену. Горожане останавливались, шептались и кивали друг другу, некоторые шли следом за Збышеком и Схоластикой — так что к строительным лесам приблизилось уже дюжины с две человек.

Дыра, пробитая каменным блоком, чернела в земле, подобно пасти чудовища.