Алхимик

Если он повинуется и выдаст чашу, то обратного пути уже не будет – он признает себя, как преступника, и будет вынужден вечно скрываться в тени и страхе, а мучения будут пожирать его всегда, при свете дня и под покровом ночи, ежеминутно, бесконечно. Ещё одна боль станет частью него, и он будет страдать, став рабом Умбра, живя в подполье и направляя весь свой научный талант в путь огня и смерти. Если великие расхитители не убьют его за ненадобностью.

– Я… её нет. Я потерял её в поместье. В пылу взрыва я едва выбрался, чаша осталась в руинах… – алхимик старался сделать голос твёрже, но слабость подтачивала его, и он осознал, что с губ слетает только полушёпот.

– Что это значит? – качнул головой Эдгар, не убирая ладони. – Не думай, что я не сумею распознать ложь. Почему ты не хочешь её отдавать?

– Эдгар…

– Мы в шаге от победы! Это и была наша цель, осталось только уйти в безопасное место, и ты получишь всё, о чём договаривались.

– В какое безопасное место? – покачал головой алхимик. – Я уничтожил Камио, я больше нигде не смогу быть в безопасности.

– Послушай, сюда идут жандармы. Нужно уходить сейчас, и сделка совершится: ты получишь признание, награду, возможность и дальше просиживать штаны за горелками, склянками и листочками. Подумай, что однажды ты заявишь о себе, не как об убийце, а как о спасителе!

– И для этого мне придётся покинуть Город? Я разрушил всё, общество больше никогда не примет меня, разве что под лезвием гильотины.

Вторая, скрытая в тени, перчатка Эдгара оборвала фразу на самом конце, взметнувшись вперёд к челюсти Годрика.

У травника почти не осталось сил сопротивляться, когда ладонь плотно прижалась к его носу. Он осел вниз, прижавшись к полу, вдыхая свежесть дождя и грозы. Он не сумел даже издать звуков отчаяния, всплывающих изнутри, и через минуту рвущееся время унесло его в уже знакомую темноту.

Неприятные провалы во мрак… давным-давно он погружался в безвременье посредством «Диона», не понимая сколько секунд отсчитали часы, прежде чем краткие видения из пучин памяти закончились.

Мозг никогда не понимал, что прошли вовсе не несколько размытых мгновений черноты, а пара часов. Прежде чем очнулись все чувства организма, Годрик услышал шарканье – неприятное, близкое, заглушающее, как бурное падение водопада, и пробивающуюся через него сумбурную речь. Кто-то что-то говорил, фразы, похожие на язык людей. Так и есть – два голоса. Что-то обсуждают или спорят…

Трепещущие веки наконец открылись. Алхимик двигался.