Путешествие на Восток

Теплая и влажная зима незаметно перешла в столь же влажную весну, за которой последовало сырое лето. Дождь проливался за дождем, размывая плодородную почву полей вместе с высаженными в ней злаками и превращая дороги в тянущееся от горизонта до горизонта вязкое болото. Немногие мощеные камнем пути, построенные еще римлянами, по-прежнему использовались купцами и земледельцами для перевозки скудных даров земли, но за пределами их жизнь остановилась, надолго увязнув в холодной черной жиже. Мы все знали тогда, что нам предстоит увидеть.

Голод.

Годрикова Впадина всегда оставалась обособленным поселением, и беды внешнего мира нас, казалось, не могут затронуть. Той осенью внешний мир напомнил нам, что мы — такая же его часть, как Лондон, Нью-Сарум или самая последняя вестморлендская деревня. Вначале, когда остановилась торговля с ближайшими поселениями, никто особенно не обеспокоился: магия позволяла нам сравнительно легко решать проблемы с урожаем, оставалось только переждать тяжелое время, не опасаясь нехватки еды.

А затем из окрестных деревень к нам потянулся непрерывный поток беженцев: голодных, подчас умирающих, отчаявшихся — из тех, до кого дошел слух о поселении волшебников, которое по-прежнему процветало.

Даже тогда мы верили, что напасти обойдут нас стороной. Некоторые из нас пытались помочь этим несчастным, делились едой, старались обеспечить их крышей над головой, лечили. Другие, как я и мои братья, следили за порядком среди новоприбывших: по понятным причинам воровство среди них процветало.

Но с какого-то момента их просто стало чересчур много, и завет Христа о помощи ближнему своему вдруг оказался слишком обременительным, а затем и вовсе невыполнимым: голод и нужда пришли в Годрикову Впадину вместе с вереницей обездоленных и остались здесь надолго.

Думаю, именно поэтому никто не обратил внимания на еще одного чужака в странной одежде, который вошел вместе со всеми, но ни разу ни у кого не попросил помощи. Едва ли я разглядел его тогда в пестрой толпе беженцев, хотя сейчас, спустя долгие годы, понимаю, насколько он отличался от прочих.

Если он и не был солнцем во тьме, то уж не меньше, чем отражением солнца. Я вряд ли когда-нибудь заговорил бы с ним, если бы не мой брат Кадм. Если бы Кадм не утратил волю к жизни с тех пор, как Лия убила себя и была похоронена без отпевания вдалеке от освященной земли кладбища.

День нашей встречи с чужаком ничем особенным не выделялся в череде столь же мрачных и дождливых дней.