Тайная геометрия

Проспект уходил к темным вершинам окружающего бора прямой взлетно-посадочной полосой для межконтинентальных авиалайнеров. Только вместо белого пунктира направляющей директрисы по его середине шла бесконечная клумба с темно-красными цветами. В солнечных лучах они казались раскаленными углями, под которыми затаился огонь.

Ровные плоскости домов поблескивали, то ли крупинками сахара, то ли чешуйками кристаллической слюды, впрессованными в бетон.

На самой середине проспекта поднимался в синеву августовского неба бетонный парус.

Неторопливым шагом до него – минут пять.

Упругий, еще не осенний, но уже и не летний, с прохладцей внутри, ветерок осторожно касался выбритых щек и шевелил волосы на голове майора.

Из раскрытых окон жилых домов рвались на улицу разноцветные занавески и музыкальные звуки.

Здесь можно было услышать разное.

Пронизанные теплом и надеждой песни военных лет. Полные тоски дальних походов песни лихих казачьих сотен. И даже грустно-сладкое грузинское застольное многоголосье. Но ни из одного окна здесь майор никогда не слышал бездушный набор звуков, притворяющийся современной песней. А, когда однажды, из угловой квартиры на пятом этаже блочного дома Ефим услышал живые звуки рояля, исполняющего Бетховенскую сонату, он сделал для себя окончательный вывод: научный городок – хорошее место.

Парадное крыльцо «Топологии» встретило майора безлюдьем.

Знакомый пожилой охранник в стеклянной будочке у никелированной вертушки не стал смотреть на развернутое майором удостоверение. Он сразу нажал укрепленную под столом педаль, снимающую тормоз с вертящегося заграждения. Пригнувшись к полукруглому окошечку, немолодой страж поднес деревянную ладонь к клочковатым бровям и произнес: «Здрассс… Прошуссс…»

Легкая конструкция лестницы начиналась посередине просторного вестибюля и поднималась куда-то в головокружительную высоту.

Ефим поставил ботинок на ее узкую ступень, поднял голову вверх, и тут же увидел на висящей в воздухе промежуточной площадке белые туфли на высоких каблуках, выше – женские ноги в светлых чулках, и еще выше – подол легкого желтого платья.

Еще не видя лица, Мимикьянов уже понял, это – она.