Герцогиня проклятого огня

А еще можно было чуть-чуть, совсем на волос сдвинуться в сторону — даже не двинуться, качнуться, наверняка даже немец сочтет это не таким уж преступлением, — и тогда в большом напольном зеркале увидеть хотя отражение захватчика дома.

— Нет, господин офицер! Я просто голоден… я думал, тут никого нет…

— Врешь!

Это немец сказал хоть и презрительно, но гораздо более спокойно. Его можно было понять: перед ним всего лишь мальчишка, к тому же совсем не сопротивляющийся. Хорошо, что на ужин в палаццо Ксандер и Адриано не стали переодеваться: на нем простые темные штаны, даже подвернутые, обычная льняная рубаха, да и башмаки безо всяких пряжек.

Белла тогда сморщилась, но сейчас — хорош бы он был в расшитом по-иберийски колете!

Сам немец выглядел заспанным. Появление Ксандера, должно быть, его подняло с постели, поэтому враг был в майке и форменных офицерских штанах. Впрочем, ростом он вышел и в плечах был точно пошире Ксандера, а в руках он вполне бестрепетно держал что-то типа короткого ружья — должно быть, тот самый автомат, который Адриано как-то разглядывал на картинках.

О его свойствах Ксандер помнил мало, поскольку слушал восторги приятеля тогда впол-уха, но даже если бы это было простое ружье, спорить с ним все равно было малоразумно.

— Красть — плохо, — заявил немец, и тут сообразил, что читать нотации спине отдает идиотизмом. — Повернись! Да, вот так.

— У меня руки затекли, господин офицер.

— Можно опустить, — милостиво согласился враг.

— Да. Красть — плохо, ты понимаешь?

Ксандер покаянно опустил голову — во всяком случае, он надеялся, что покаянно. Одиль на его месте еще бы и носком пол поскребла, но, пожалуй, для него это будет слишком.

— Да, господин офицер.

— Еs istein Verbrechen, понимаешь? Hein? Misdaad, да? Преступление!

— Я же ничего не сделал, господин офицер!

— Ты вошел сюда! Это чужой дом!

Ксандер вскинул на него глаза — и увидел то, что не углядел в зеркале: на стене за немцем был портрет его матери.

Парадный, большой и тяжелый, его не смогли бы увезти, даже если хотели — а наверняка хотели, отец в свое время заказывал его лучшему художнику в стране, — и теперь его мать, одетая как королева, смотрела строго и печально, как ее сын слушает каждое слово выгнавшего ее врага.

Его словно варом обожгло.

— Это мой дом, — вдруг сказал он.

— Что?

— Это мой дом, — громче, тверже, яростней отчеканил он.