Герцогиня проклятого огня

Может, они меняют цвет, подумалось ему, когда вырастают?

Адриано управлялся с лодкой — теперь-то было видно, что вовсе даже гондолой — как истинный сын лагун: она летела по изумрудной воде, соревнуясь с жадными чайками, сияя под лучами утреннего солнца своей позолотой и оскаленными львами Сан-Марко по бокам. Так, на полной скорости, они вылетели в круглую лагуну, где на страже стояли высокие колокольни, где красовались надменные огромные церкви, а вдали, их целью, изгибал ажурные арки сказочный розово-белый дворец.

Адриано, все это время искусно балансировавший на корме лодки, указал на него рукой.

— Это Пьяццетта, — крикнул, нет, скорее пропел он. — И дворец Дожей!

Теперь уже им навстречу попадались немало гондол, но Адриано скорости не сбавлял. Только когда уже было впору опасаться, что они вот-вот выскочат из воды на плиты площади, между двумя колоннами, он вдруг затормозил, лихо развернув лодку, поклонился — глубоко, почтительно, благоговейно, — и, коснувшись волны кончиками пальцев, как святой воды в купели, перекрестился.

И пусть бронзовый лев так же смотрел зорко вдаль, поверх голов детей своего города, пусть лукаво переглядывались по-прежнему святые и герои на капителях дворца Дожей, а мавры на часах не отвели глаз от колокола, ожидая сигнала с кампанилы, чтобы ударить, и пусть так же мерцала древними куполами базилика на перекрестье площадей — на минуту показалось, что блистательная, безжалостная Венеция улыбнулась в ответ.

Адриано выпрямился и выдохнул, будто прошел некое испытание.

— Ну вот, это она, — сказал он нарочито беззаботно и одновременно застенчиво, будто представлял дорогого человека и волновался, какое тот произведет впечатление. — Ну что, надо бы позавтракать, а? А потом гулять.

Ксандер ответил не сразу — он пялился по сторонам. Самым что ни на есть бесстыдным образом, будто на девушку, про которую ему все говорили, что она бесподобно хороша, и он уже приготовился к разочарованию — а оказалось, что никакие слова не могли ее описать.

И вот она вся перед ним, словно рожденная из моря, с белым налетом соли на золотистых округлых плечах, с дерзкими и томными глазами непостижимой лазури, и вся она смеется и красуется, а он все пялится на нее, как дурак, потому что любому откажет разум от такого дива.