Странствующий Оруженосец

— А родители твои кто? Братья, сестры есть?

— Нет никого. Я одна была у мамы, она умерла.

— Так ты одна живешь? — Жак почувствовал прилив жалости к бедной девочке, одиноко живущей в лесной глуши. — А почему в деревню не подселишься к кому-нибудь? Неужели сироту выгонят со двора?

Мари ничего не ответила, только презрительно фыркнула. Помолчав немного, Жак снова заговорил:

— Чем же ты живешь?

— Хозяйство небольшое имею, огород. Дальний родственник приходит помогать. Иногда лечу, люди благодарят...

— А не боишься одна-то в лесу жить? Мало ли, обидеть кто захочет? — Жак живо припомнил гигантскую фигуру распростертого на земле мужика, от которого Мишель ее защитил на свою голову.

— Я сама кого хочешь обижу, — серьезно сказала Мари, но Жак воспринял ее слова как шутку, решив, что девушка попросту храбрится. — Люди вон добрые, — Мари кивнула на Мишеля, — в обиду не дадут.

Жак, рассердившись, брюзгливо спросил:

— И чем же ты отплатила за его доброту, сиротка?

Мари метнула в него злобный взгляд через спину Мишеля, и Жак внезапно споткнулся.

— Чем отплатила, тебе не достанется! — прошипела она. — Лучше под ноги смотри...

* * *

Пламя лампады, колеблемое близким дыханием кого-то, незримо присутствующего рядом. Мягкая складка меха под рукой, фрагмент бревенчатой стены с сухим травяным пучком — скрученные листики и желтые головки цветков. Запах травяного горячего отвара. Пульсирующая сильная боль, паутиной оплетшая голову, с сидящим в левом виске беспокойным пауком; мучительные волны тошноты, подкатывающие к горлу, горький привкус во рту; жажда.

.. пить...

— Пить... — еле слышно прохрипел Мишель, морщась от боли. Мари взяла кружку с отваром, стоящую наготове на табурете у изголовья лавки, и попросила Жака помочь ей приподнять Мишеля за плечи — шея его будто задеревенела и не сгибалась. Половина жидкости пролилась по подбородку на грудь, Мишель сделал несколько длинных глотков, едва не подавившись, и Жак с Мари опустили его обратно на подушку.

Тошнота стихла на пару мгновений, но вдруг жаркой волной метнулась к горлу. Жак едва успел повернуть его на бок, а Мари подставить деревянную кадку, как вся выпитая Мишелем вода вывернулась наружу.

— Который раз уже! — в отчаянии воскликнул Жак. — Все отвары твои к чертям, все без толку! Не надо было его поить — только глаза открыл...

— Не верещи, — тусклым усталым голосом бросила Мари, подняла кадку и вышла наружу, в прохладную беззвездную ночь.