Что-то, кроме ненависти

Торговцы и лавочники, обычно задерживающиеся на площади до самого крайнего срока, потихоньку собирали свои палатки. Оба подростка понимали, что пришло время прощаться.

– Ну тогда, – девушка неожиданно приподнялась на цыпочки, положила другу руки на плечи и, на секунду прильнув к нему всем телом, тихо поцеловала его прямо в губы. – Это точно, чтобы вернулся.

И тут же развернулась, быстрым шагом направившись к своему дому.

– И не смей постриг принимать, слышишь! Не смей! – раздался откуда-то из толпы звонкий и такой родной девичий голос.

Весь обратный путь до церкви отца Марка, что служила ему постоянным жильём вот уже как несколько лет, Альваро не смел дотронуться до губ, всё ещё хранящих нежность и тепло её прикосновения.

***

На первый труп я наткнулся, едва только выбрался из вязкой топи.

Это был немолодой, лет тридцати на вид, монах-францисканец. На морщинистом худом лице, окаймлённом густой чёрной бородой, застыла свежая гримаса боли. В тощих руках, едва выглядывавших из-под рясы, монах сжал всей своей мертвецкой силой потёртое распятие, выполненное, на первый взгляд, из чистого серебра.

На небольшой поляне, где мертвец нашёл свой последний приют, тут и там виднелись следы недавнего сражения. Поваленные стволы деревьев, забытый в панике меч, запах страха и крови. Всё слилось воедино, всё рисовало передо мной страшную картину, что недавно развернулась на опушке этого тёмного болотного леса.

Подобрав полы своего невзрачного плаща, я проверил, легко ли выходит мой одноручный меч из ножен.

Аккуратно, ища благословения, коснулся распятия, висящего на груди. Прочитал короткую заупокойную молитву над телом монаха. А затем, всё также опираясь на свой длинный шест, пошёл дальше, всё глубже в чащу, туда, куда основательно поредевший авангард загонял ослабевшую, но всё ещё несломленную ведьму.

Хотя что-то мне подсказывало, что я всё равно опоздал…

***

Исбель Антилла уже готовилась отходить ко сну, как вдруг её что-то остановило.

Сперва шестнадцатилетняя девушка подумала, что это всего лишь её тревожность, всего лишь вечернее переживание по поводу недоделанных дел.

Ещё раз осмотрев свою комнату на втором этажа дома, полностью принадлежавшего её отцу, она поняла, что на сегодня все её домашние дела полностью закончены.

Рубашка, которую она вязала главе семейства, чёрным квадратом лежала на постели. Нити, ещё недавно огненными струями горевшие в пальцах девушки, теперь отдыхали, впитывая тусклый свечной свет и полный умиротворения взгляд их хозяйки.