Неправильный оборотень

И даже приподнял одну бровь, как бы вопрошая, какой вопрос ему уготован. Получил без предисловий прямо в лоб:

– Ты почто с кошкой драной связался? Подлая она! Вот та знахарка – хорошая.

Ррыка сразу пробило на кашель. Такой... аж до слёз. Перед уходом еле выдавил, отводя глаза от построжевшей бабули:

– Дела… Вы уж тут сами.

Когда мы остались втроём – бабуля, я и ручейница – водяника уже серьёзно мне приказала:

– Лагор, ты бабушке-то сидушку сладь да иди, нечего тебе наши разговоры слушать. А мы с Мьярой поболтаем чуток.

Из сарая я притащил бабуле скамейку, сидя на которой мать коров доит. Ушёл, раз больше не нужен. Нет-нет, всё же заглядывал время от времени на берег ручья – бабуля всё вела разговоры с ручейницей.

С утра-то солнце за деревом пряталось, их разговорам не мешало. А через пару часов выплеснуло жаром на тот пятачок, где расположились Мьяра с водяникой. Пришлось подойти, передвинуть скамейку в тень высокого куста дальше по течению, провести бабулю за руку – по-моему, она, занятая разговором, даже не заметила ничего.

Ближе к обеду я увидел, как бабуля направилась к дому. Погружённая в думы, она даже не замечала, что наступает на грядки, чего никогда никому строжайше не дозволялось.

Одной рукой опираясь на клюку, в другой что-то крепко сжимала. А зайдя в дом, проковыляла в своё кресло, уставилась в окно, ни на кого не обращая внимания, что было совершенно ей не свойственно.

Чего же такого ручейница ей наговорила? Да ещё так долго разговаривали-то.

Чуть позже мы заметили, как бабуля что-то перебирает в ладонях да вздыхает, изредка смахивая слезы со щёк.

Она так и не встала с кресла с тех пор, как села в него.

Иногда от окна раздавалось тихое бормотание – как будто Мьяра корила или уговаривала кого-то невидимого. А раз раздался тихий смех, прервавшийся горьким всхлипом.

Мы сами не заметили, что постепенно собрались в гостиной и непроизвольно старались держаться недалеко от бабулиного кресла, и всё же никто не решался подойти к ней, но…

Я первый не выдержал и сунулся к бабке Мьяре.

На четвереньках, как щенок, подполз к креслу и подсунул голову ей под руку – это была наша с ней забава, когда в детстве я играл, изображая пса, ластился.

Уловка удалась, бабуля отвлеклась от того, что было у неё в руке, и ласково улыбнулась, погладив меня по волосам. На мой молчаливый вопрос, вздохнув, разжала руку – на ладони лежали четыре бусины.

Обычные бусины, величиной немногим больше горошины… ну, разве что сделаны из невиданного красного камня.