Боги поневоле. Наследие Зевса

- Может быть, кто-нибудь из вас все-таки знает английский?

Робкая попытка завязать непринужденную беседу и выяснить, на что его обрекли, благополучно разбилась, как волна о железный мол, о каменные лица бравых вояк султана. Английского, видимо, никто из них не знал.

Свернули в прекрасно знакомый юноше коридор, проволокли его до ступенек перед дверным проемом и, наконец, остановились у дверей тех самых покоев, куда он был приведен в первый день пребывания здесь.

Марк, не веря своему счастью, неуверенно потянул носом воздух, не желая слишком уж заметно показывать облегчение.

Двери распахнулись, и его весьма бесцеремонно, как мешок с картошкой, практически швырнули в отведенные ему покои. Марк по инерции пробежал несколько шагов, опять чудом не врезался в симпатичный столик и, чертыхнувшись, упал в кресло, с невероятным облегчением вытягивая ноги.

Дверь хлопнула, закрываясь; щелкнул замок. Парень покосился в ее сторону и расслабленно улыбнулся, равнодушно махнув рукой.

Что ж, если казнь будет для него заменена домашним арестом, он не против. Даже более – согласен отсидеть в этих покоях взаперти, в полной изоляции столько, сколько будет угодно его султанскому величеству, только бы остаться в живых.

Состояние полного умиротворения, величайшего счастья охватило его, и молодой журналист, прикрыв глаза, чуть сполз в кресле, расслабляясь. Как непредсказуема жизнь! Еще несколько мгновений назад ему, казалось бы, грозила неминуемая гибель – и вот уже он помилован! Душа пела, сердце, которому было позволено продолжать биться, ликовало, и состояние это не омрачала даже мысль о том, что скоро сюда придет недовольный его выходкой Пол.

Даже ругаться, наверное, будет… Ай, да какая разница! Он жив, он счастлив, и даже успел-таки увидеть прекрасную Мару до того, как его схватили, - разве может вообще что-то испортить столь безоблачный момент?

Ответ пришел мгновенно. Правую руку в районе запястья внезапно кольнуло болью, и парень, ойкнув от неожиданности, недоуменно открыл глаза.

Люди, что тащили его сюда, запястье не трогали, сам ни за что не задевал, не ударялся… Да и боль какая-то странная.

Удивленно хмурясь, он решительно задрал рукав не слишком удобной рубашки и, повертев руку из стороны в сторону, вдруг замер, пристально глядя на внутреннюю сторону запястья. На лицо его медленно наползало самое, что ни на есть, мрачное выражение.